Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Тарасов, сидевший у стены, медленно выпрямился. Стул под ним скрипнул.

— Ничего страшного, — повторил он ровно. — Значит, ничего страшного. Он ссыпал в муку алхимию и решил, что бодрее будут.

— Именно.

— Ох, твою мать…

Глеб Тарасов произнёс это тихо, с таким устало-горьким выдохом, с каким хирурги обычно встречают истории про человеческую глупость, обошедшуюся дороже любого злого умысла.

— Спорынью в муке он не учёл, — продолжил Семён. — Да и не могу знать про ней. Не проверял, закупщик зерна о рожках ему не докладывал, а сам ни разу в жизни мешок не просеивал. И никому, буквально ни единой душе на свете, не приходило в голову, что алхимический спорт-концентрат, попав в организм вместе с алкалоидами спорыньи, катастрофически ускоряет их метаболизм. Вероятность такого совпадения на рынке — одна на миллион. Два независимых греха хозяина, никак не связанных между собой: первый — зерно взял подешевле, без сертификата; второй — приторговывал препаратом из-под полы и уронил. Банка просыпалась, мука приняла гостя, лепёшки пошли на столы. В крови посетителей два компонента встретились впервые в истории и… получилась бомба с часовым механизмом, которую никто не собирал. Её собрала сама случайность.

Он свернул распечатку.

— Теперь с хозяином разбирается Инквизиция. Там же хищение препарата, отравление по неосторожности в массовой форме. Букет в общем. Лет на восемь-десять он заработал. Пока сидит, икает и рассказывает магистру, что «ничего страшного же не случилось».

В палате повисла тишина.

Зиновьева стояла у изголовья, у монитора, спиной к окну.

— Нам надо проверить Веронику, — сказала она.

— Не надо, — тихо откликнулась девушка, по-прежнему сжимая руку Ильи. — Я не ела эти лепешки. Не люблю ржаной хлеб.

— А Илья Григорьевич? — спросила Зиновьева. — Он ел?

Вероника промолчала. Лишь несколько секунд, но этого хватило всем, чтобы понять — она борется с собой.

— Я не помню, — наконец, ответила она.

— Не страшно, — понимающе сказала Зиновьева. — Если у него тоже, что и у других, то мы его вытащим.

Она не обернулась. Только медленно, тяжело кивнула, глядя на кривую ЭКГ, ползущую по экрану — ровную, синусовую, почти издевательски правильную при всём, что творилось в данный момент в артериях мозга лежащего под монитором пациента.

— Подтверждение диагноза, — произнесла она ровно. — Подтверждение катализатора. Подтверждение источника.

Она помолчала.

— И ни на йоту не ближе к выздоровлению.

Тарасов, сидевший на стуле у противоположной стены, поднял голову. Лицо его, за сутки обросшее щетиной и осунувшееся, выразило то мрачное хирургическое недоумение, которое появляется у людей его ремесла, когда медицина отказывается работать по учебнику.

— Саша, — сказал он тяжело, — давай по порядку. Что мы влили за эти сутки?

Зиновьева перевела взгляд с монитора на планшет с назначениями. Зачитала, не заглядывая, по памяти, потому что давно знала наизусть:

— Нитропруссид натрия — непрерывная инфузия двадцать четыре часа. Гепарин — болюс пять тысяч, затем инфузия под контролем АЧТВ. Дексаметазон — шестнадцать миллиграммов в сутки. Маннитол — для снижения внутричерепного давления. Церебролизин — пять ампул в капельнице. Кортексин. Магния сульфат. Глюкозо-инсулиновая смесь. Мы вливаем в него половину фармакопеи, какую можно вливать при нейроваскулярной катастрофе на фоне отравления.

Она подняла глаза от планшета.

— И ноль динамики.

Тарасов выругался сквозь зубы — коротко, мрачно, грязно.

— Сосуды мозга не реагируют, — продолжила Зиновьева, и в её ровном голосе впервые за сутки прорезалась трещина. — На нитропруссид обязан быть ответ. У любого нормального человека при такой дозе давление бы упало ниже семидесяти, а у него — восемьдесят пять на пятьдесят, как вкопанное. Значит, вазодилататор не работает. Значит, катализатор въелся в сосудистую стенку на молекулярном уровне, и классические препараты просто проходят мимо. Спазм держит. Ишемия продолжается. Нейроны моторной зоны и ствола мозга медленно умирают, и остановить это мы не можем.

В палате повисла тишина.

Вероника не шевельнулась. Только пальцы её, державшие руку Ильи, сжались чуть сильнее. Она слышала каждое слово. Понимала половину того, что говорила Зиновьева, — и этой половины хватало, чтобы представить остальное.

У дальней стены, в углу, стояла Ордынская.

За сутки она превратилась в собственную тень. Плечи опустились, лицо приобрело восковую прозрачность, под которой проступала сеть тонких голубых вен. Руки она держала вытянутыми перед собой, ладонями внутрь, к кровати, и от кончиков её пальцев к телу Ильи тянулись едва заметные, переливающиеся золотистым свечением нити Искры.

Сканирование.

Безостановочное, упрямое, на грани физических возможностей биокинетика. Елена Ордынская стояла так почти сутки. С короткими перерывами по пять-семь минут, когда Тарасов силой опускал её на стул и совал в руку стакан сладкого чая. Она отпивала два глотка, поднималась и снова становилась к кровати.

Искра биокинетика, направленная в чужое тело непрерывно двадцать четыре часа, — это примерно то же, что непрерывно сжимать кистевой эспандер сутки подряд. Сначала устают пальцы. Потом предплечье. Потом мышца отказывает, и человек физически не может разжать ладонь.

Из правой ноздри Ордынской по губе сочилась тонкая струйка крови.

Она её не вытирала, потому что не замечала. Капля набухла на подбородке, сорвалась вниз и расплылась тёмным пятном на зелёной ткани халата, рядом с десятком таких же, старых и засохших.

Семён, допивший энергетик, заметил это первым. Опустил банку на подоконник, подошёл к Ордынской и молча протянул ей свёрнутый бумажный платок.

Она взяла, не глядя. Приложила к ноздре. Через секунду опустила руку обратно, и нити Искры возобновились.

— Лена, — произнёс Семён тихо, — тебе надо отдохнуть. Ещё час и ты сама окажешься на соседней койке.

Ордынская не отреагировала.

— Она не отреагирует, — сказал Тарасов от стены, устало. — Я уже пробовал. Семь раз за сутки. Бесполезно.

Зиновьева медленно повернулась. Посмотрела на Ордынскую. В её аналитическом взгляде мелькнуло что-то тёплое — то, что обычно пряталось под слоем льда и не предназначалось для посторонних глаз.

— Лена, — произнесла она негромко, — я тебя как старшая прошу. Сядь. На десять минут. Если ты выгоришь, мы останемся без биокинетика, и тогда…

Она не закончила.

Ордынская наконец повернула голову. Медленно, с трудом, как поворачивают голову люди с высокой температурой.

— Там изменения, — произнесла она шёпотом, едва слышным. — В последние полчаса. Искра у него… шевельнулась. Внутри. Я не понимаю. Это не