Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

class="p1">Будто одним мысленным движением затолкал в микроскопическое отверстие всё, что оставалось от меня: злость, волю, профессиональную ярость, страх за Веронику, которая сейчас сидела где-то рядом и держала меня за руку, не зная, слышу ли я её. Всё это вместе, сплавленное в точку, с силой, какую невозможно развить мышцами, но которую можно собрать усилием чистого намерения, — ринулось в трещину.

Лёд хрустнул.

Тонко, как хрустит тонкая корочка на луже ранним октябрьским утром, когда наступаешь на неё ногой.

Трещина разошлась.

Не на всю толщу, но достаточно, чтобы через неё пробился тонюсенький, игольчатый лучик свечения наружу.

И тогда темнота дала трещину.

Пик.

Очень далёкий, искажённый, как сквозь толщу воды.

Пик.

Ещё один.

Пик… пик…

Кардиомонитор!

Мой кардиомонитор, над моей же головой, считающий удары моего сердца, — впервые за сутки пробившийся ко мне через толщу сенсорной блокады.

Я чуть не закричал от радости, беззвучно, только внутри. Это был первый внешний звук с момента, как я очнулся в темноте. Первое подтверждение того, что снаружи существует мир.

А через секунду к писку добавились голоса.

Смазанные, неразборчивые, доходящие до меня обрывками, как по плохой связи.

Я здесь. Я слышу. Я тут.

Внутри, под ледяным панцирем, Искра вздрогнула и замерцала — слабо, прерывисто, но живо. Трещина расходилась сама по себе теперь, миллиметр за миллиметром, и через каждый новый миллиметр ко мне приходил новый фрагмент внешнего мира.

Я хотел крикнуть: я здесь, я здесь, слышите меня?

Не смог. Язык по-прежнему молчал. Веки не подняться.

Но я был здесь.

И именно в этот момент пик… пик… пик… на мониторе… изменился.

Глава 9

Зиновьева стояла у монитора, когда это началось.

Тарасов за её спиной разбирал на столике набор для установки центрального катетера, он собирался менять периферический доступ, потому что периферика за сутки инфузионной терапии начала подводить. Тарасов ругался вполголоса. Не на катетер, а просто так, чтобы занять мышцы лица и не думать.

— Саша, — позвал он, не оборачиваясь, — ты как смотришь на то, чтобы добавить кортикостероиды в большей дозировке? Пульс-терапия метилпреднизолоном? Если это постишемическое воспаление, мы его хоть частично снимем.

— Думала об этом, — ответила Зиновьева, глядя на экран. — Риск кровотечения на гепарине. Но…

Она не договорила.

Кривая ЭКГ на мониторе, которую она вполуха слушала в фоне сутки, дрогнула.

Одиночная экстрасистола. Широкая, уродливая, с сильно смещённым сегментом ST, вылезшая поверх нормального комплекса как искажённая тень. За ней пошла длинная, тревожная пауза, а потом второй такой же комплекс. И третий.

Зиновьева напряглась всем телом.

— Глеб.

Тарасов обернулся на тон её голоса. Тон, которым реаниматолог не предупреждает, а констатирует. Два шага до монитора он сделал раньше, чем успел опустить набор для катетера.

На экране разворачивался срыв.

Широкие комплексы хаотично нарастали по частоте. Двести в минуту. Двести двадцать. Двести пятьдесят. На верхней границе частотной шкалы зелёная кривая вдруг сорвалась не в ровный ритм, а в пляску, в судорожные, беспорядочные колебания, в которых не распознавалось ни одного нормального зубца. Мелкие зубцы дрожали на экране, и на глазах становились всё мельче и чаще превращаясь в бесформенное волнение линии.

Звук изменился.

Размеренное «пик… пик… пик…» оборвалось, превратилось в тревожный, частый, панический сигнал — «пипипипипипипи» — и через три секунды уступил место сплошному, непрерывному, визжащему тону. Высокому, металлическому, невыносимому.

Плоская линия на экране. Изолиния. Остановка.

— Фибрилляция желудочков! — голос Зиновьевой сорвался на то, на что он срывался у неё раз в год, не чаще — на чистую, незамаскированную тревогу. — Переход в асистолию! Остановка кровообращения! Катализатор даёт рикошет!

И всё закрутилось.

Вероника вскочила со стула. Пальцы её разжались, выпустив руку Ильи, впервые за сутки. Она отшатнулась от койки, уперевшись ладонями в стену позади, глаза её стали огромными и чёрными.

Ордынская качнулась. Искра, которую она до этой секунды методично направляла внутрь Ильи, оборвалась разом, как обрывают нитку ножницами, и Елена едва не упала.

Удержалась о край тумбочки.

Семён метнулся в угол палаты, где на стойке стоял серый, мобильный дефибриллятор, с двумя подписанными ручками-электродами в держателях. Ординатор схватил его, дёрнул провод из розетки, рванул на себя, и массивный ящик поехал по кафелю с противным скрипом, на который никто не обратил внимания.

— Тарасов, массаж! — крикнула Зиновьева, одновременно сдёргивая с Ильи простыню и рывком вскрывая шов халата на груди. — Семён, дефибриллятор! Интубацию, мешок Амбу, адреналин один миллиграмм в шприц!

Тарасов уже двигался.

Хирурги когда нужно, одним прыжком прыгают на койки так, что пластиковые бортики разлетаются. Он оказался на кровати, верхом на собственном командире. Пластмассовый борт хрустнул под его коленом и треснул вдоль, но это никого не интересовало.

Ладонь на ладонь. Основание нижней ладони на нижнюю треть грудины, строго по средней линии. Эта точка, известная каждому медику, как своё собственное имя. Пальцы сцеплены в замок, локти прямые, плечи над ладонями.

И вниз.

Первый толчок ушёл в грудную клетку Ильи. С глухим, тяжёлым звуком, какой бывает, когда бьют по мягкому дереву. Второй — такой же. На третьем послышался хруст.

Мелкий, сухой, противный хруст хрящей, соединяющих рёбра с грудиной.

Тарасов не замедлился. Он знал этот звук — каждый реаниматолог знает его с первого в карьере реанимационного пособия. Рёбра ломаются у восьмидесяти процентов взрослых при правильном, эффективном массаже. Это не ошибка, это физика. Лучше сломанное ребро у живого, чем целое у мёртвого.

Но когда хрустит ребро собственного командира, даже у хирурга с огромным стажем что-то внутри вздрагивает.

Тарасов этого не показал. Лицо его стало каменным, будто отлитым из того же бетона, из которого делают дежурных реаниматологов районных больниц. Он продолжал толчок за толчком, в ровном, неукротимом ритме — сто компрессий в минуту, глубина пять сантиметров, ни разу не сбившись с частоты.

— Раз, и два, и три, и четыре, и…

Семён уже мазал гель на электроды. Серебристый, холодный, пачкающий перчатки. Он рванул крышку с банки геля, выдавил две толстые полоски на утюжки и щёлкнул переключателем заряда на двести джоулей.

Прибор набирая энергию, утробно загудел.

— Заряжаюсь! — крикнул Семён. Голос его прозвучал выше обычного, на грани срыва, но руки работали точно и без суеты. Руки помнили всё, чему его полгода учили в Центре. — Двести джоулей!

— Разряд! — бросила Зиновьева, одновременно двумя пальцами зажимая вену на левом предплечье Ильи и выставляя иглу для быстрого болюса. — Глеб, в сторону!

Тарасов