Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

— Ты что, рехнулась, девчонка⁈ — взвился он, и обычный сарказм прорезался сквозь панику, но не до конца заглушил её. — Как ты меня удержишь⁈ Я тебе объясняю в сотый раз — меня туда засасывает! Там не то что ты, там сам Ррык, хранитель Москвы с девятью веками за плечами, оставил бы лапы, если сунулся! У тебя, биокинетик-первогодок, силёнок не хватит! Ты меня только следом за собой утянешь. Потеряют нас обоих!

Лена медленно стёрла кровь с подбородка. Перчатка размазала ее по белой коже, оставив неровный след.

— Я сутки, — произнесла она, и голос её не дрогнул. — Сутки, Фырк, без перерыва, сканирую Илью Григорьевича Искрой. Я знаю его астральный рисунок лучше, чем свой собственный пульс. Я не нахожу его, ты прав, его там нет. Но тебя я чувствую. Даже сейчас, пока ты надо мной скачешь. Я чувствую, где проходит твоя нить. Я стану твоим якорем в физическом мире. Я не дам тебе провалиться туда.

— Силёнок не хватит, — упрямо повторил Фырк, но голос его стал тише.

— Хватит, — ответила Лена. — На один раз хватит.

Они смотрели друг на друга. Крохотный крылатый зверёк в воздухе и бледная биокинетичка с кровью на лице. В этом обмене взглядами было больше сказано, чем в любом из разговоров, которые Семён слышал за свою ординатуру.

— Если не хватит? — тихо спросил Фырк.

— Тогда мы оба там останемся. Но тогда у тебя будет хотя бы шанс дотянуться до него. А так шанса нет ни у кого.

Фырк молча, на секунду закрыл глаза.

Потом открыл их и кивнул всей своей маленькой сущностью. Так, что Семён почувствовал кивок в воздухе, как лёгкий порыв ветра.

Ордынская аккуратно подошла к койке, не толкая Тарасова. Положила свои ладони на грудь Ильи, рядом с теми местами, где только что давил Глеб. Пальцы плашмя легли на кожу, и Семён увидел, как под этими пальцами почти сразу проступило тонкое, едва различимое золотистое свечение. Искра Лены потекла внутрь.

Фырк растворился в тот же момент.

Распался в воздухе на серую пыльцу. Пыльца втянулась в грудь Ильи. В то место, куда смотрела Ордынская. Вспышки не было. Хлопка тоже. Только тихий, едва слышный звук.

И всё.

Секунду, другую в палате было тихо. Монитор выл свою изолинию. Тарасов стоял над койкой с опущенными руками. Зиновьева сжимала край стола.

А потом Ордынскую начало корёжить.

Сначала дрожь пошла по рукам. Мелкая, быстрая, она поднялась от запястий к плечам, а потом захватила всё тело. Ноги под Леной подогнулись, но ладони её остались лежать на груди Ильи намертво, как приколоченные. Голова запрокинулась, глаза закатились.

На шее вздулись все вены, до мельчайших. Словно разом поднялось внутричерепное давление и вытолкнуло сосуды наружу. По лбу потекли капли пота, а из носа кровь хлынула уже двумя ручьями.

Лена не кричала. Она не могла.

Семён заорал первым.

— Помогайте ей! — голос его сорвался. Волна паники прокатилась по палате. — Помогайте, она сейчас уйдёт следом за ним! Помогайте, кто-нибудь!

Он бы кинулся сам, но первым инстинктом молодого ординатора было схватить падающего коллегу и удержать на ногах.

Но Семён отработал полгода с Разумовским. К инстинкту молодого ординатора прибавился другой, старший, отрезвляющий: если биокинетик отдаёт Искру, её нельзя отрывать от канала руками. Надо подключиться. Надо встать сзади и подпереть. Не физически, а энергетически. Передать свою Искру ей, чтобы она смогла передать дальше.

Только Семён с места не сдвинулся. Ноги приросли к полу. Страх, о котором он потом никому не расскажет до конца жизни, сковал его так, что пальцы на руках стали холодными и тяжёлыми, как чугун.

Он смотрел на Лену и понимал, что сейчас надо шагнуть вперёд. Понимал умом. Но тело не двигалось.

Коровин Захар Петрович шагнул первым.

Старый фельдшер, всю сцену простоявший у двери и не проронивший ни единого слова, отлип от косяка, подошёл к Ордынской сзади и тяжело, без спешки положил свои большие ладони ей на плечи. Точно и спокойно. Так, как за тридцать лет клал руки на плечи десяткам родственников у реанимационных коек и десяткам коллег у столов.

Семён увидел, как расширяются глаза Коровина.

У Захара Петровича Искра была крохотная. Такая же, как у большинства фельдшеров, едва-едва достаточная для того, чтобы считать себя одарённым. Он никогда ей всерьёз не пользовался, потому что нечем было пользоваться. И сейчас Семён видел это глазами, не умом. Коровин отдавал через свои ладони всю эту крохотную Искру до последней капли.

Отдавал молча. С выражением лица, с каким сдают старшему товарищу последний патрон в перестрелке.

Ордынская дёрнулась под его руками. Дрожь чуть утихла, потом вернулась.

— Мало, — хрипло выдохнула Лена, не открывая глаз. — Мало, Захар Петрович… Фырк проваливается… меня тянет следом…

— Ещё, — сказал Коровин спокойно и нажал сильнее.

Его Искры больше не было. Он отдал всё. Теперь просто держал Лену за плечи.

У Семёна в груди что-то обожгло.

Он попытался шагнуть, но ноги не пошли.

А у двери, у самой створки, стояла Вероника.

Она всю сцену с появления Фырка простояла оцепеневшая, с прижатыми к груди ладонями. По лицу её текли слёзы, уже не замечаемые. Но в какой-то момент, когда Ордынская начала дрожать, Вероника моргнула. В её глазах Семён увидел тот самый фельдшерский рефлекс, который он много раз видел у неё в больнице: «меня позвали, я иду».

Шагнула вперёд.

— У меня почти нет Искры, — произнесла она на ходу. — Я простой фельдшер. У меня её едва-едва на порог мастерства. Но это Илья. И я его не брошу.

Она поравнялась с Ордынской. Схватила её за левый локоть, и фраза её, начатая в движении, оборвалась на полувдохе.

Вероника застыла.

Глаза её расширились, лицо приобрело то остановленное, стеклянное выражение, которое бывает у людей в глубокой медитации или на грани обморока. Она не падала, она стояла прямо, вцепившись в локоть Лены. Та Вероника, которую Семён знал: весёлая, тёплая, с чайником в руках она исчезла. Осталось тело, ставшее проводом.

И из этого провода Искра пошла в Ордынскую.

Семён видел перекачку ресурса собственными глазами. Свечение, которое до этой секунды еле мерцало под ладонями Лены, вдруг усилилось на порядок. Словно кто-то отвернул краник.

Дрожь Ордынской сбавила темп.

Тарасов матерился. Негромко, злобно, себе под нос. Он всё ещё стоял над койкой. Руки его, пять минут