Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

И это означало одно.

Я слышу, но не двигаюсь. Я в сознании, но не проявлен. Я классический наблюдатель собственной палаты.

Ладно. Лучше так, чем вчера в ледяной темноте.

Где-то слева от меня скрипнул стул. Потом хриплый, измученный, но узнаваемый до последнего тембра голос бурундука негромко произнёс:

— Двуногие, а вы уверены, что хотите слушать?

Фырк.

Живой.

Внутри у меня, в том месте, где обычно пульсировала Искра, а сейчас торчал едва тлеющий уголёк, что-то осветилось. Не ликование, а тихая, глубокая, очень взрослая благодарность. Мой трёхсотлетний нахал вернулся. И судя по тому, как хрипел у него голос, он вернулся не даром.

— Фырк, — голос Вероники. Такой родной, что будь у меня глаза, я бы расплакался. — Пожалуйста. Мы должны знать. Где он?

Я услышал, как бурундук тяжело вздохнул. По шевелению воздуха над моей грудью понял. Он сидит прямо на мне, где-то в районе ключиц, и, когда дышит, пушистое тельце его вздымается и опускается в такт моему собственному дыханию.

— Ладно, — произнёс он. — Но предупреждаю: я многого не понял сам. Я триста лет жил в астрале, но первый раз забирался так глубоко. Я буду вам рассказывать как могу. Не требуйте от меня строгой медицинской терминологии, ясно?

— Говори, — это Тарасов. Глухо, устало, с той хрипотцой в голосе, которая появлялась у Глеба после особо тяжёлых столов.

Фырк помолчал секунду. Потом заговорил.

— Когда я ушёл в астрал, — начал он, и голос его стал медленнее, ровнее, будто бурундук подбирал слова в воздухе перед тем, как выпустить — Первое, что я увидел на месте, где обычно живёт двуногий, это скорлупу. Понимаете? Контур его астрального тела. Форма есть, а внутри пусто. Как сброшенная шкура. Я такие видел у раков, когда они линяют.

Я мысленно усмехнулся.

— Вокруг скорлупы был лёд — продолжил бурундук. — Толстый, прозрачный, и внутри него волокна. Серебристые, тонюсенькие. В скорлупу не войти. Она вмёрзла так, что я сам от себя не ожидал такой работы. Не алхимия. Не яд. Не болезнь. Что-то третье, чего в природе быть не должно.

— Концентрат со спорыньёй — подсказал тихо Семён.

— Наверное, — согласился Фырк. — Вам виднее. Я нюхал, пахло хреново. Горело, хрустело. Я попробовал сделать трещину в этом льду, он вернулся назад. Я попробовал с другой стороны. То же самое. Лёд живой, двуногие. Он сам заклеивается.

— Активный барьер, — произнесла Зиновьева. Я услышал, как тонкая ручка снова заскрипела по бумаге. Саша записывает, она всегда записывает в критических ситуациях. Тренированная привычка диагноста.

— Самовосстанавливающийся. Что это было? Каркас? Капсула?

— Откуда я знаю? — огрызнулся Фырк беззлобно. — Я пошел вокруг. Начал искать вход. И нашёл.

Пауза. Я слышал, как кто-то из команды сдержал вдох.

— Трещинка, — произнёс бурундук. — Одна-одинёшенькая. Тоненькая, ниточка паутины, едва-едва видно. И из неё — скрып-скрып идут сигналы. Слабые, импульсные. Как что-то живо и пытается достучаться. Вот туда я и пошёл.

Ниточка паутины. Блуждающий нерв. Я, или моё сознание, или что там осталось внутри скорлупы от меня. Вчера, когда ломал лёд изнутри, налёг именно на эту зону. И Фырк шёл мне навстречу, с противоположной стороны.

Мы пробивали один барьер с двух сторон.

— И там меня засосало, — произнёс Фырк тише. — Сразу. Как сильно тянет в водоворот. Только не вода, а что-то липкое. Серое. Как будто проваливаешься в кашу, но каша тебе не по пояс, а до самых ушей. Я чуть не сгинул в первые три секунды. Если бы не дамочка…

Голос его сорвался. Он коротко, сухо закашлял.

— Если бы не я, — тихо вставила Ордынская.

Тонкий, ещё слабый голос. Я услышал, как она всхлипнула за последним словом, и понял: Лена сейчас рядом со мной, наверное, на стуле, с Фырком на коленях или где-то подле него.

— Лена держала меня, — продолжил Фырк, справившись с голосом. — Я чувствовал её как якорь. Я тянул якорь на себя, она тянула меня обратно. И так метр за метром мы продирались сквозь эту кашу. Вглубь. К скорлупе изнутри.

— Сколько ты так шёл? — это был Коровин. Голос старого фельдшера прозвучал глуше, чем я привык. Значит, сутки не спал. Сильно сдал.

— Минуту, может, две, — пожал плечами Фырк. Я это не видел, но чувствовал по повороту воздуха над грудью. — Астральное время, двуногий, не совпадает с вашим. Для меня там прошли часы. Я сильно устал, шерсть опалилась, лапы свело.

Пауза. Я слышал, как Фырк сделал несколько трудных, посвистывающих вдохов-выдохов.

— И вот когда я почти добрался до скорлупы, когда я мог уже рукой до неё дотянуться, мне встретился он.

— Кто? — хором спросили сразу несколько голосов. Кажется, Вероника, Семён и Тарасов.

— Двуногий, — произнёс Фырк. — мой двуногий.

Если бы у меня сейчас были лёгкие, подчиняющиеся мне, я бы вдохнул так, чтобы рёбра хрустнули. Лёгкие дышали сами, ровно, шестнадцать вдохов в минуту. Но внутри что-то опять ёкнуло.

— Он там был? — хрипло спросила Вероника.

— Был, — ответил Фырк. — Не в скорлупе. В каше. Болтался в ней, как семечко в студне. Даже не пытался выбраться. Я понял, что пока я пробивался снаружи внутрь, он пробивался изнутри наружу. Мы шли навстречу друг другу. Я с трещинки, он из скорлупы через ту же трещинку, только с другой стороны. И вот на этом месте мы и встретились.

Я тоже это помню. Смутно, как помнят сон через час после пробуждения: давление на трещину, щелчок, писк кардиомонитора, пробившийся через сенсорную блокаду. А потом. Звуки, голоса, и ещё что-то сверху, тянущее меня, обжигающее, золотистое.

— Я ухватил его, — продолжал Фырк, — за что смог. За… — он замялся, — ну, за его суть. За то, что у вас, двуногих, душой называется. Не знаю, как точно. Ухватил и потащил. Лена тянула меня, я тянул двуногого. И так мы втроём, одной цепочкой, поехали обратно.

— Через кашу, — уточнил Тарасов. Хирургу всё нужно точно.

— Через кашу. Потом через трещинку. Потом в скорлупу. Потом через лёд. И вот тут, — голос Фырка дрогнул, — вот тут, в последний момент, когда я уже почти вытащил двуногого назад в его тело, мне не хватило. У меня лапы начали разжиматься. Я чувствовал, как он выскальзывает,