Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

ровно. — Здесь пациент в состоянии локд-ин с многофакторным нейроваскулярным поражением на фоне эрготизма, осложнённого алхимическим катализатором. Ваш ментальный сканер, при всём моём уважении к рангу магистра, сейчас сожжёт ему остатки коры головного мозга. Я приглашённый диагност, и пациент по обстоятельствам мой. Прошу не начинать без меня.

Ох, Денис.

Ты, разумеется, прав. Ментальный скан магистра Канцелярии по живой, отравленной, частично размороженной коре. Это примерно то же, что прикуривать от паяльной лампы на бензоколонке. Никто не запрещает, но результаты предсказуемы.

Но, Денис, ты же знаешь, как разговаривают с магистрами Канцелярии?

С уважением. С лёгким поклоном. С учётом того, что у человека при погонах менталиста высшего ранга бывают очень длинные руки, и даже если тебя не посадят, у тебя могут возникнуть странные сложности с практикой в столичных клиниках.

Но Грачу, судя по всему, было абсолютно плевать.

Я знал этот сорт людей. Они, как правило, либо рождаются с отсутствующей зоной социального страха, либо выжигают её вместе с какой-нибудь личной травмой.

У Грача второе.

Пауза в палате стала вязкой, как операционный гель.

Я представил эту картину. Серебряный: высокий, худой, с узким аристократическим лицом и седыми висками. В своём плаще, с идеально уложенными волосами, смотрит сверху вниз на молодого, худощавого диагноста в мятом пиджаке поверх халата, с двухдневной щетиной и с распечатками анализов в руке.

О, нет.

Собрать двух самых высокомерных, самых упрямых профессионалов империи над одной единственной кроватью, над моей кроватью. Это, наверное, наказание за прошлые грехи. Либо за грехи в этой жизни, которых я не припомню.

Либо за те, что из прошлой жизни, когда я был обычным хирургом в обычном мире. Видимо, я там был редкостной скотиной. Если яд меня не убьёт, меня убьёт их эго.

Причём убивать они будут друг друга, а умру я.

— Лекарь Грач, — произнёс Серебряный ровно, и в голосе его появилось едва заметное напряжение. — Я наслышан о вас. Я прибыл по прямому запросу Канцелярии.

— Я прибыл по прямому запросу его команды, — парировал Грач. — И команда эта в палате. Не в Москве. Так что у меня оснований больше.

Я услышал, как тихо прошаркал по полу Семён, он шагнул от койки к двери. Видимо, хотел встать между двух мэтров или на случай, если один из них решит-таки ударить другого резной тростью.

Из угла отчётливо донёсся вздох Зиновьевой.

Саша. Понимаю. Я сам бы так вздохнул, если бы мог.

— Достаточно, — произнёс голос Зиновьевой. Негромко, но деловито и собранно. Так она обычно обрывала неуместные диспуты в ординаторской.

Я услышал её шаги. Она вышла вперёд, к центру палаты, ровно между Серебряным и Грачом. Маленькая, худая, в помятом за сутки халате Саша Зиновьева встала между двумя гениями имперского масштаба так, словно делала это каждую неделю.

— Магистр Серебряный, — произнесла она, — разрешите представиться: Александра Зиновьева, старший диагност Диагностического центра города Мурома, в этой смене я исполняющая обязанности лечащего лекаря пациента. Лекарь Грач мне представлять не надо. Он у нас в прошлом месяце блестяще поставил диагноз при бинарном отравлении.

— Здравствуйте, Александра, — сухо кивнул Грач. — Рад увидеть вас снова. Извините за обстоятельства.

— Обстоятельства взаимные, — отозвалась Зиновьева сухо. — Ваше сиятельство, прошу коротко: приоритет постановки и расписание вмешательств за мной, как за лечащим. Вы согласны?

Тишина.

А потом — я не поверил своим ушам — Серебряный коротко произнёс:

— Согласен, госпожа Зиновьева.

Молодец, Саша. Я мысленно поклонился ей в пояс. Ты взяла в оборот магистра Канцелярии за пятнадцать секунд. Сухой, профессиональной формулировкой прав. Этому не учат в аспирантуре. Этому учит только жизнь.

— В таком случае, — продолжила Зиновьева так же ровно, — магистр, прошу ограничить ваш первичный скан до мягкого зондирования астрального поля. Никаких проникающих сканеров. Лекарь Грач, прошу вас параллельно сделать беглый обзор физикальной картины и анализов, без назначений. Через десять минут собираемся у доски, выстраиваем совместный план. Возражения?

— Не возражаю, — сухо кивнул Грач.

Серебряный промолчал, что я расценил как согласие.

Я мысленно выдохнул. Кажется, смерть от эго временно отменялась.

Но только временно.

Две работы пошли параллельно.

С одной стороны койки встал Грач. Я чувствовал его присутствие по характерной короткой, резкой манере двигаться: перелистнул распечатку, шагнул к монитору, снова перелистнул, буркнул что-то себе под нос, опять вернулся к распечатке. Не суетился, он так работал всегда. Мозг у Дениса Грача работал на тактовой частоте раза в два выше среднего. Тело, пытаясь за этим мозгом успевать, всё время дёргалось мелкими точными движениями.

С другой стороны встал Серебряный. Здесь был совершенно иной почерк: ни одного лишнего движения, тихое ровное дыхание, лёгкое прохладное давление в воздухе в полуметре над моей грудью. Магистр не прикасался ко мне руками. Он сканировал на расстоянии, едва отпуская астральные щупальца на минимальную мощность, как опытный эндоскопист подводит зонд к изъязвлённой слизистой: осторожно, чтобы не задеть.

Я чувствовал и то, и другое. Через ту самую обострённую сенсорику, которая включилась у меня после возвращения слуха. Разум, запертый в скорлупе, умел улавливать косвенные сигналы: движение воздуха, изменение температуры кожи, тончайшее прохождение астральных волн.

Грач заговорил первым. Быстро. Зло.

— Итак, — произнёс он, и я услышал сухой шорох переворачиваемых листов. — Вижу следующее. Эрготамин, эргокристин, эргокриптин, плюс алхимический ускоритель. Механизм понятен. Вам кто-нибудь объяснял, почему нитропруссид не дал эффекта?

— Сами додумались, — ровно ответила Зиновьева. — Кальциевая блокада.

— Правильно додумались, — коротко признал Грач. — Поздно додумались. Нитропруссид на этом токсине бессмысленен с первой капли. Вы сутки лили пациенту вазодилататор, который работал максимум как плацебо. Токсин заблокировал кальциевые канальцы в стенке артерий. Это не сосуды на данный момент, а резиновые шланги под давлением. Проблема не в просвете. Проблема в проводке, управляющей мускулатурой сосудистой стенки. Нитропруссид её не трогает. Более того, при длительной инфузии он накапливает цианид-ионы, которые дополнительно бьют по митохондриям уже и так отравленных нейронов. Вы, госпожа Зиновьева, в сумме навредили пациенту.

Молодец, Денис. В самую точку.

Я мысленно кивнул. Согласно, профессионально. Грач прав на все сто. Нитропруссид тут и не должен был работать, но Саша выбирала по стандартному протоколу неотложной терапии эрготизма, где алхимический катализатор не учтён.

Ну не было у неё точной картины. Не у всех она бывает заранее.

— Я приняла решение на основе стандартного протокола, — сухо ответила Зиновьева. Не оправдываясь, констатируя. — У меня не