Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

блок сначала с левого полушария, потом с правого, чередуя, то я смогу затолкать химию внутрь, она дойдёт до цели за секунды, и мы снимем спазм без риска. А вы получите то, чего вам не хватает для пробоя стазиса: мозг, в котором нет метаболического долга.

— Это разумно, — произнёс Серебряный. И добавил, после паузы, ещё более сухо: — Приношу извинения за преждевременные действия, доктор.

— Принимаются, — в тон ему ответил Грач. — Приношу встречные.

Молодцы, ребята.

Я мысленно снял перед ними шляпу. Два высокомерных эгоцентрика в одной палате, за полторы минуты после пощёчины невесты пациента, додумались до того, чтобы принести друг другу взаимные извинения и согласовать совместный план. Это, знаете ли, уровень.

У Вероники действительно есть особый талант.

— Зиновьева, — коротко произнёс Грач. — План слышали. Возражения?

— Возражений нет, — отозвалась Саша с такой же деловой сухостью. — Семён, готовь вторую дозу нимодипина, болюс по пять миллиграммов. Будем вводить дробно, по команде. Захар Петрович, зафиксируй артериальную линию. Тарасов, инвазивный монитор ВЧД с левого доступа, катетер уже стоит. Магистр, когда будете готовы?

— Сейчас, — сухо ответил Серебряный.

И началось.

Сначала ощущение лёгкого холода над левой частью головы. Серебряный перевёл руку из центра на левую сторону и завис в полутора сантиметрах над моим левым виском. От руки пошло ровное, размеренное давление, как будто на лоб мне положили прохладный камень, не давящий, но ощутимый.

Потом голос Серебряного. Медленный. С ровными интервалами. Как метроном на низком темпе.

— Снимаю барьер в левом полушарии… поле стабильно… три… два… один…

— Семён, вводи, — спокойно отозвался Грач. — Десять миллиграммов. Медленно.

Холодок по левой вене. Я почувствовал, как препарат идёт тёплой волной вверх по руке, через подключичную вену, через правое предсердие, по малому кругу, обратно в левое, по большому до сонных артерий, и дальше в мозг.

И внутри головы, слева, именно слева, там, где Серебряный снял стазис, я впервые за сутки с чем-то ощутил тепло. Не болезненное. Не судорожное. Приятное тепло восстанавливаемого кровотока, когда артерии снова начинают слушать команды, а нейроны получать кислород.

— Принимаю, — произнёс Серебряный. — Держу давление. Правое полушарие… пошёл.

Рука магистра переехала на правый висок. Снова мягкое давление.

— Семён, — Грач.

— Ввожу, — Семён.

Холодок по левой вене. И волна справа.

В голове у меня стало… ясно.

Не до конца. Далеко не до конца. Но словно кто-то в пыльной, захламлённой комнате раздвинул плотные шторы и в неё пошёл свет. Не яркий и утренний, а неуверенный, предрассветный, серенький, но свет.

Ледяной панцирь вокруг моей скорлупы начал таять.

Не во всех местах. Не сразу, но таял. Я чувствовал, как в нескольких точках лёд перестал быть сплошным монолитом. По его внутренней поверхности потекли тонкие, как волосок, ручейки. Вода астральная, но настоящая. Она побежала вниз, к основанию ледника, и начала подтапливать его снизу.

И одновременно внутри скорлупы, там, где я сидел, запертый, начали размягчаться мембраны. Клетки мозга, получившие наконец нимодипин и кислород, заработали снова. Я чувствовал, как по проводам возвращается ток.

Пока по одному, самым толстым.

Но возвращается.

— Параметры улучшаются, — произнёс Грач через минуту. В голосе его появилось нечто, похожее на удивление. — Индексы перфузии растут. Магистр, вы видите?

— Вижу, — коротко ответил Серебряный. — Искра начала принимать. Продолжаем.

Они продолжили.

Левое полушарие, правое полушарие, чередуя, по пять миллиграммов болюсно, в паузах по сорок секунд для перераспределения давления.

И лёд таял.

А скорлупа размягчалась.

Полчаса или чуть больше. Я не засекал, но где-то в этом диапазоне процесс шёл стабильно.

В какой-то момент Грач произнёс:

— Дальше химия не пройдёт.

Короткая фраза. Сухая. Но я по тону услышал, что это рубеж.

— Гематоэнцефалический барьер в глубоких отделах заперт намертво, — продолжил Денис. — Не стандартным спазмом, а чем-то более тонким. Нимодипин и цитиколин в эти зоны не просачиваются. Я вижу на скане, они дошли до верхних слоёв коры. Но глубже, в моторные зоны и в ствол нет. Барьер держит, как сейф.

— Подтверждаю, — ровно добавил Серебряный. — И моей магии не хватит, чтобы пробить его извне, не повредив личность. Если я налягу магистерской мощностью, я снесу барьер, но сожгу вместе с ним и того, кто за ним. Это операция, которую нельзя делать снаружи.

Пауза.

— Нужен кто-то изнутри, — произнёс Серебряный медленно. — Тот, с кем у Разумовского есть постоянная ментальная связь. Кто-то, способный двигаться в его астральном поле так же свободно, как я двигаюсь в своём.

Тишина.

И тихий, слабый, но очень живой голосок у меня на груди:

— Чего уставились, двуногие? Я тут.

Фырк. Пушистый. Живой и готовый.

Я мысленно улыбнулся, насколько вообще может улыбнуться человек без мимических мышц. Конечно, ты. А кто же ещё?

— Фамильяр, — произнёс Серебряный, и в голосе его впервые за всю главу прорезалось почти тёплое. — Готов, пушистый? Я создам тебе мост. Одноразовый узконаправленный канал из внешнего мира в глубинные отделы мастерского астрала. Ты пойдёшь по нему. Быстро, не отвлекаясь, прямо к нему. И вытащишь его на себя.

— Ну наконец-то, — фыркнул бурундук. — Я уж думал, вы никогда не попросите. Создавай свой мост, лысый, я пошёл.

— Подожди, Фырк, — вмешалась Вероника. Голос её снова был мягким, тёплым, усталым — тот, который я знал. — Ты же только что оттуда. У тебя сил хватит?

— Силы, дамочка, — хрипло ответил Фырк, — у меня есть, потому что вон та блаженная Лена их мне подкидывает. И я благодарен. Я иду.

Я услышал, как Ордынская тихо всхлипнула. От радости, думаю.

— Готов? — произнёс Серебряный.

— Готов, — ответил Фырк.

И всё.

Серебряный положил обе ладони. Я это понял по изменению давления мне на виски. Холод пошёл сразу с обеих сторон, но это был не режущий холод, а собранный, чистый, дисциплинированный. Профессионал начал работать.

Через секунду я услышал, как магистр произнёс одно слово. Не по-русски. На старом канцелярском, я таких слов не знал, и по слогам выделить из собственной памяти не смог: что-то гортанное, с раскатистым «р» в конце.

И ударило.

Снаружи вошёл серебряный луч. В центр моего лба, чуть выше переносицы, туда, где у некоторых культур изображают «третий глаз». Я его чувствовал не зрением, не болью, а другим, внутренним, астральным, но настолько отчётливо, будто кто-то вкрутил мне