Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

— Ника… — сказал я, и слово это стоило мне больше усилий, чем полуторачасовая резекция кишечника. — Я же обещал… что всё будет хорошо.

Она всхлипнула. Громко, в голос, не сдерживаясь, и прижала мою ладонь к губам. Кольцо с бриллиантом на её безымянном пальце упёрлось мне в костяшку. Я подумал, что сначала она была невестой в ресторане, днём фельдшером на поле боя, ночью спасателем в палате, а сейчас просто женщиной, которая плачет, потому что мужчина, которого она любит, открыл глаза.

Я перевёл взгляд.

Грач стоял у монитора в прежней позе, с прежним выражением. Серебряный медленно отлеплялся от стены, выпрямляясь с видимым усилием. Два гения имперского масштаба, два упрямца, которые полчаса назад чуть не убили меня перетягиванием каната. Они стояли рядом, и между ними не было прежней электрической враждебности. Была только усталость. Совместная, общая, разделённая усталость людей, вместе вытащивших тяжёлого пациента.

— А вы двое… — прохрипел я и попытался улыбнуться, хотя мимические мышцы слушались через раз, и улыбка, вероятно, вышла кривой. — Если ещё раз… будете ссориться… над моей койкой…

Я помедлил. Набрал воздуха. Голос был отвратительным, но слова выходили.

— … уволю обоих.

Грач повернулся. Посмотрел на меня. На его лице не дрогнул ни один мускул. Потом он медленно, едва заметно кивнул и вернулся к монитору.

Серебряный позволил себе короткий, почти незаметный выдох через нос. Не улыбку. Магистры Канцелярии не улыбаются в палатах. Но выдох, означавший: «Он в сознании, он шутит, пациент будет жить».

Фырк.

Я опустил глаза вниз, к изножью кровати.

Бурундук лежал на простыне, у самого края. Распластался, раскинув обгоревшие крылья, и лапки его были вытянуты в стороны. Глаза закрыты. Хвост, обычно бьющий по воздуху со свистом, лежал тряпкой. По правому боку по-прежнему чернела подпалина, и шерсть на ней скрутилась жёсткими колечками.

Он дышал. Медленно, тяжело, с тем едва слышным присвистом в ноздрях, который бывает у маленьких животных на грани истощения.

Трёхсотлетний дух-бурундук, саркастичный, несносный, единственный в мире. Он отдал всё. Дважды прошёл через ледник, в котором боялся остаться навсегда. Дважды вытащил двуногого. И вырубился.

Спи, пушистый. Ты заслужил.

Я перевёл взгляд на палату.

Зиновьева сидела на полу, привалившись спиной к ножке мониторного стола. Колени подтянуты к груди, голова опущена, и из-под растрепавшейся косы виднелось бледное лицо с закрытыми глазами. Халат измят, на рукаве засохшее бурое пятно от крови Ордынской. Пальцы Зиновьевой, обычно цепкие и быстрые, лежали на коленях расслабленные, пустые.

Но губы её были сжаты. В полуобмороке на полу, истощённая до дна, она всё равно сжимала губы. Контроль не отпускал её до конца. И на этих сжатых губах лежала тень облегчения.

Рядом с ней стоял Семён. В его глазах стояло выражение, которого я прежде у него не видел.

Он повзрослел. За эти двое суток Семён Величко постарел лет на десять. Ушёл краснеющий ординатор, который боялся высказаться при старших коллегах. Остался лекарь, поднявший на ноги Зиновьеву, потерявший сознание на кафеле и вставший обратно.

Ордынская лежала на соседней кушетке, которую кто-то подкатил к стене. Лежала на боку, свернувшись, подтянув колени. Лицо её было белым, с засохшими полосками крови от носа до подбородка, и тёмные круги под закрытыми глазами занимали половину щёк.

Тонкие пальцы, отдавшие последние крохи биокинетики, чтобы расширить коридор, были сложены перед грудью, словно она молилась во сне. На губах Лены, сухих и растрескавшихся, лежала улыбка. Маленькая, измученная, но настоящая.

Я лежал на койке, смотрел на своих людей и чувствовал, как по щеке катится что-то горячее и мокрое. Боль тут была ни при чём. Саднящее горло, ломота в мышцах, зашкаливающее давление, всё это отступило на задний план. Слёзы текли от другого.

Они это сделали. Фельдшеры, хирург, диагност, биокинетичка-первогодка, старый фельдшер с напёрстком Искры и летающая белка. Против средневекового яда, алхимического катализатора и ментального ледника. Без протоколов, без учебников, без инструкций. На одном упрямстве, на одной любви, на одном отказе отпустить.

Вытащили.

Я слабо сжал пальцы Вероники. Она подняла заплаканное лицо и посмотрела на меня. В её покрасневших глазах, за слезами и усталостью, горело то, что я ценил в этой женщине больше всего на свете.

Вера.

Она верила, что я вернусь. И я вернулся.

Глава 15

Весна ворвалась в Муром, пока я валялся на больничной койке.

Неделю назад за окном реанимации ещё лежал грязный снег, а сегодня вдоль дороги к нашему новому дому у реки зеленела молодая трава. Яблони на соседнем участке выбросили первые бутоны. Воздух пах мокрой землёй, речной водой и тем особенным, весенним счастьем, от которого щемит в груди у людей, недавно вернувшихся с того света.

Переезд оказался стихийным бедствием в формате трёх газелей.

Четверо здоровенных грузчиков в серых спецовках, таскали коробки по гравийной дорожке от ворот к крыльцу. Поток этих коробок казался бесконечным. Картонные, перемотанные скотчем в три слоя, надписанные Никиным убористым почерком: «Кухня. Хрупкое!», «Книги. Нести горизонтально!», «Пледы и подушки. Не мять!». Каждая вторая коробка снабжалась восклицательным знаком, и я подозревал, что это не просто пунктуация, а выражение характера.

Мои вещи стояли в сторонке. Один чемодан, один рюкзак с медицинской литературой и переноска с Морковкой. Кошка сидела за пластиковой решёткой. Она нервно водила ушами и периодически выдавала негодующее «мряу», адресованное всему миру и грузчикам в частности.

Девяносто процентов скарба принадлежало Нике. Посуда, книги, четыре настольные лампы, два кресла-мешка и загадочный свёрток с надписью «Шторы будущей спальни. Осторожно, шёлк». Я смотрел на этот караван и думал, что у нас с Вероникой принципиально разное понимание слова «минимализм».

— Эту куда? — спросил старший грузчик, кивнув на большую коробку, помеченную «Гостиная».

Я шагнул вперёд, протянул руки.

— Давайте, я помогу. Вторая дверь налево…

Боль тупо ударила под рёбра. Мышцы пресса, ослабшие за неделю постельного режима, отозвались противной дрожью, и от резкого наклона в глазах поплыло.

Ника возникла рядом мгновенно. Я даже не услышал, как она подошла. Сработала боевая подготовка фельдшера, умеющего перемещаться по полю бесшумно.

— Поставь. На. Место, — сказала она тем ровным, стальным тоном. Ладонь легла мне на запястье не ласково, а фиксирующе, профессиональным хватом медика, забирающего опасный предмет у пациента. — Для этого есть грузчики. Ты на больничном.

— Ника, это коробка, а не холодильник.

— Мне неважно, что это. Тебе прописан покой. Это