Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

четыре часа, и то в кресле, не в кровати. Работа на износ, на остатках энергии, на том упрямстве, которое я всегда считал достоинством, а оно оказалось ловушкой.

Организм сдался. Перестал помогать Искре. Энергетический щит, державший алкалоиды в узде, истончился и лопнул. А алхимический катализатор из спорт-концентрата просто добил то, что оставалось. Ускорил процесс отравления, сжав месяцы хронической интоксикации в минуты. И вместо плавного ухудшения, вместо первых тревожных звоночков, которые я бы заметил и успел среагировать, я получил лавину. Мгновенный отказ. Ментальный лёд. Замурован внутри себя.

Я загнал себя сам.

Тяжёлая правда. Неприятная и горькая. Я, Илья Разумовский, человек, спасающий чужие жизни, чуть не потерял свою, потому что забыл простейшее правило, которое вдалбливают студентам-первокурсникам: врач, не заботящийся о собственном здоровье, опасен для пациентов.

Мысль была очевидной, но признать её оказалось мучительно трудно. Каждая клетка моего профессионального эго сопротивлялась. Я привык быть тем, кто справляется. Тем, кто работает, когда другие падают. Тем, на кого опираются. И именно эта привычка едва не превратила меня в тело на прозекторском столе.

Если я хочу защищать тех, кого люблю, мне нужно научиться беречь себя. Не геройствовать. Не тащить всё на собственном горбу. Не лезть за тяжёлыми коробками, когда есть грузчики. Не оперировать по четыре смены подряд. Не считать слабость позором.

Больничный, значит, больничный.

Я открыл глаза. За окном по Оке проплыл маленький белый катер, оставляя за собой пенный след, и солнце вспыхнуло на его стёклах. Весна. Новый дом. Новая жизнь. Время учиться жить, а не только выживать.

Ника появилась в дверях с блокнотом.

Блокнот был розовый, в клеточку, с наклейкой ромашки на обложке и торчащей из-за корешка шариковой ручкой. В этом блокноте Вероника Орлова планировала свадьбу. С такой же тщательностью и вниманием к деталям, с какой планируют эвакуацию раненых.

— Ты не забыл? — спросила она, присаживаясь на край стола. — Завтра в одиннадцать мы едем в салон. Мерить платье и твой костюм.

Свадьба через две недели.

Я вспомнил, как это произошло. В реанимации, через час после экстубации, когда голос ещё хрипел и глотать было больно, я повернулся к ней и сказал то, что пришло само, без обдумывания и взвешивания: «Я хочу пожениться быстрее». Ника посмотрела на меня, убрала мокрую прядь с моего лба и ответила: «Хорошо». Не «ты уверен?», не «давай подождём», не «ты под воздействием лекарств». Просто «хорошо». И на следующий день мы подали заявление.

Погорячился ли я? Нет.

Я люблю эту женщину. И я прагматик. Если меня убьют завтра, а в моей жизни это не фигура речи, а статистическая вероятность, я хочу, чтобы она была моей законной вдовой. Чтобы получила всё, что у меня есть. Без бюрократии с завещаниями и судебных разбирательств с дальними родственниками.

Романтично? Нет.

Практично? Да. Любовь, это когда ты думаешь о человеке не только пока жив.

— Помню, — ответил я вслух. — Тёмно-синий костюм, как договаривались.

Ника села рядом. Положила блокнот на стол, поверх пустой чашки с остатками чая. Посмотрела на меня внимательно, тем особенным взглядом, каким она смотрела, когда считывала моё настроение точнее любого ментального диагноста.

— Ты чего такой грустный? — спросила она. — Передумал жениться?

Я засмеялся. Искренне, от души тёплым, живым, настоящим смехом человека, у которого есть для кого смеяться.

— Не дождёшься, — я накрыл её ладонь своей. — Я думаю о другом. Серебряный со дня на день должен брать Архивариуса в столице. Операция Канцелярии. Большая, серьёзная, с привлечением сил.

Ника пожала плечами. Жест простой, бытовой, жест женщины, для которой столичные интриги, это дела далёкие и чужие.

— Ну и отлично. Пусть Канцелярия делает свою работу. Нам-то что?

— В том-то и дело, Ника, — я отпустил её руку и посмотрел в окно. — Я им ничем не смогу помочь.

Она нахмурилась. Хотела что-то спросить, но я покачал головой. Не сейчас. Она не стала настаивать. Поднялась, забрала блокнот, коснулась губами моего виска и вышла.

Шаги её простучали по коридору и стихли за дверью гостиной.

Я остался один.

Посмотрел на свою правую руку. Поднял ладонь, растопырил пальцы. Медленно и внимательно повернул кисть к свету. Рука была обычной. Пальцы слушались. Мышцы работали. Сила возвращалась с каждым днём, и через неделю-другую мелкая моторика восстановится полностью.

Но кое-чего во мне больше не было.

Я не сказал об этом Нике. Не сказал команде. Не сказал Фырку, хотя подозревал, что он чувствует, потому что последние три дня он смотрел на меня с непривычной серьёзностью и молчал вместо того, чтобы отпускать язвительные комментарии.

После того, как ментальный лёд был разрушен, а яд выжжен из нейронов коллективной Искрой команды, что-то изменилось. Навсегда. Тонкая нейронная сеть, сформировавшаяся вокруг Искры ещё в первые месяцы работы в этом мире, сеть, через которую я сканировал чужие тела, находил патологии, читал ткани и органы на расстоянии вытянутой руки.

Эта сеть перегорела. Сожжённая ядом, добитая ледником, уничтоженная тем самым спасительным огнём, который вытащил меня из стазиса.

Я попытался включить его сегодня утром. Сел на край кровати, закрыл глаза, потянулся к привычному каналу восприятия, к тому внутреннему экрану, на котором расцветали цветные контуры чужих тел, пульсировали сосуды и мерцали опухоли.

Тишина.

Пустота.

Чёрный экран.

Я попробовал вчера. Позавчера. Каждое утро с того дня, как меня перевели из реанимации в обычную палату.

Результат один.

Мой Сонар больше не отзывался.

Способность, сделавшая меня видящим невидимое, лекарем молчала.

Я ослеп.

Глава 16

Белый. Везде белый.

Свадебный салон «Мечта невесты» на Московской улице оказался адом для человека, недавно вышедшего из реанимации. Софиты в потолке горели так, словно хозяева решили совместить бутик с операционной. Бестеневой свет заливал каждый угол, отражался от зеркал в полный рост, от бесконечных рядов платьев, тюля и кружев, он настойчиво бил в глаза.

Я сидел на мягком розовом пуфике, прислонив затылок к стене, и пытался понять, кто проектировал эту пыточную и почему его до сих пор не судили за преступления против человечества.

Пуфик был непристойно мягким. Задница проваливалась почти до пола, колени торчали вверх, и подняться с этого предмета мебели без посторонней помощи мог только человек с функционирующим прессом.

Мой пресс после больничного функционировал условно.

Молодая, стремительная консультантка в чёрном платье и на каблуках порхала вокруг примерочной, перекидывая через штангу очередное платье. Третье за последние двадцать минут.

Я посмотрел на неё.

Привычка была