Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Пульс сто тридцать четыре. Тахикардия. Тоже ожидаемо: тело только что получило обратно сознание и не знает, радоваться или паниковать.

Сатурация девяносто четыре. Низковато, но терпимо.

Зрачки реагируют на свет. Прямая и содружественная реакция сохранены. Значит, средний мозг цел, зрительные нервы работают. Значит, я вижу.

Пальцы.

Я попробовал пошевелить пальцами левой руки. Послал команду из моторной коры. Команда ушла по восстановленному пирамидному тракту, через шейные сегменты, плечевое сплетение, через срединный нерв, и…

Указательный палец дрогнул. Средний согнулся на полсантиметра. Безымянный шевельнулся.

Работает.

Правая рука. Тот же тест. Мизинец дёрнулся. Большой палец согнулся в пястно-фаланговом суставе. Кисть медленно, неуверенно сжалась в слабое подобие кулака.

Двигательный парез снят, но не полностью. Сила в мышцах процентов двадцать от нормы, мелкая моторика отсутствует, координация нулевая, но основные магистрали работают. Сигнал из головы доходит до рук. Остальное восстановится.

Шкала комы Глазго. Автоматический подсчёт: открывание глаз — спонтанное, четыре балла. Двигательная реакция — выполнение команд, шесть баллов. Речевая реакция — трубка в горле мешает оценить, но ориентация сохранена, спутанности нет, это минимум четыре.

Четырнадцать баллов. Из пятнадцати.

Сутки назад было четыре. Четыре из пятнадцати.

Я вернулся.

Фокус зрения медленно настраивался, выползая из мутного тумана. Сначала контуры, потом цвета, потом детали.

Лицо Тарасова. Первое, что попало в фокус. Седые виски, взъерошенные волосы, щетина на впалых щеках. Глаза красные, воспалённые, с полопавшимися сосудами. Это были глаза человека, не спавшего двое суток. Руки его висели вдоль тела, и пальцы подрагивали мелкой, усталой дрожью перенапряжённых мышц. На лице Тарасова не было выражения. Вообще никакого. Пустое, обескровленное лицо человека, израсходовавшего все эмоции и не успевшего получить новые.

А потом Глеб моргнул. И на его лице появилось нечто. Он увидел, что мои глаза смотрят на него. Осознанно. С пониманием.

— Командир… — сказал Тарасов, и голос его сломался на втором слоге. Он сглотнул, стиснул зубы и ничего больше не сказал.

Серебряный стоял в двух шагах от койки, привалившись плечом к стене. Магистр-менталист Канцелярии Его Величества тяжело дышал, и грудь его ходила ходуном.

В этом тяжёлом дыхании слышалось то, чего Серебряный никогда не позволял себе при посторонних: предел.

Узкое аристократическое лицо побледнело до цвета собственных седых висков, на лбу блестела испарина, и пальцы правой руки, сжимавшие край подоконника, побелели в суставах. Он только что удерживал астральный мост двадцать семь минут подряд, и для менталиста любого ранга это был подвиг.

Грач стоял у монитора.

Деловито, собрано, с привычным выражением человека, не интересующегося чужими переживаниями, потому что на мониторе цифры, и они важнее. Он смотрел на экран.

Пальцы его быстро щёлкали по кнопкам, перелистывая параметры: давление, пульс, сатурация, капнография. Со стороны Денис Грач выглядел абсолютно невозмутимым.

Но я увидел его руки. Левая, свободная, висела вдоль тела, и пальцы её дрожали. Мелко, быстро, непрерывно. Грач прятал эту руку за полой халата, но я заметил.

Денис Грач, человек с отключённым эмпатическим режимом, тряс рукой.

Вероника.

Я повернул голову. Медленно, с усилием, потому что шейные мышцы отзывались болью на каждый градус поворота. Нашёл её.

Она сидела на стуле у изголовья, согнувшись пополам, и лицо закрывала обеими руками. Плечи тряслись. Между пальцами текли слёзы. Они капали на зелёную ткань хирургического халата, оставляя тёмные пятна. Она плакала молча, тем страшным, беззвучным плачем, приходящим, когда голос уже сорван и горло не способно издать ни единого звука.

Мне нужно было до неё дотянуться.

Я поднял левую руку. Медленно. Каждый сантиметр давался с мучительным усилием. Мышцы работали на двадцати процентах мощности, суставы скрипели, и ладонь весила, казалось, килограммов пятнадцать. Но она поднялась с простыни и упала на колено Вероники.

Она вздрогнула.

Отняла руки от лица. Посмотрела вниз, на мою ладонь, лежащую на её колене. Потом подняла глаза и увидела мой взгляд.

Несколько секунд она смотрела на меня, не веря. Потом схватила мою руку обеими своими и прижала к мокрой, соленой от слез щеке. И я почувствовал тепло живой кожи на моих пальцах. Впервые за сутки. Тактильный сигнал, прошедший от рецепторов кожи по задним столбам спинного мозга в теменную долю от которого у меня в груди что-то болезненно и радостно сжалось.

Но трубка. Проклятая интубационная трубка в горле. Я не мог говорить, не мог сказать ей ни слова, и каждая попытка выдохнуть мимо аппарата заканчивалась кашлем и воем монитора.

Я поднял правую руку. Она слушалась хуже левой, пальцы двигались через один и указал ей на горло. На трубку. Ткнул пальцем в пластик, торчащий изо рта, и посмотрел на Тарасова.

Глеб понял мгновенно.

— Семён! — рявкнул он, и голос его вернулся, окреп, набрал привычную командную жёсткость. — Сдувай манжету! Экстубируем! Он дышит сам, сатурация девяносто четыре, дыхательный паттерн адекватный, рефлексы восстановлены. Убираем трубку!

Семён возник рядом с койкой. Бледный, с тёмными кругами под глазами, но руки двигались точно. Полгода под моим руководством научили его главному: работать, когда внутри всё трясётся. Шприц присоединился к порту манжеты, поршень пошёл назад, давление в манжете упало, и трубка ослабла в трахее.

— На счёт три, — сказал Тарасов, берясь за проксимальный конец трубки. — Илья Григорьевич, выдохните по команде, насколько сможете. Раз. Два. Три.

Выдох. Тарасов потянул. Трубка пошла вверх по трахее, и ощущение было, мягко говоря, омерзительным: жёсткий пластик проехал по воспалённой слизистой, по голосовым связкам, отёкшим от суточного давления, через ротоглотку, и вышел наружу с влажным, противным чавканьем.

Кашель ударил немедленно. Надсадный, раздирающий, выворачивающий наизнанку. Я согнулся на койке, мышцы пресса отозвались судорогой, рёбра заныли, и в глазах потемнело от натуги.

Семён подставил лоток. Тарасов поддерживал меня за плечо. Кто-то сунул мне под нос кислородную маску.

Кашель утих. Я сделал первый самостоятельный вдох.

Хриплый, рваный, болезненный воздух прошёл по саднящему горлу, по связкам, мимо которых только что протащили пластиковую трубу, и заполнил лёгкие. Сам. Без аппарата, без механического ритма. Моя собственная диафрагма сократилась, мои рёбра разошлись и лёгкие расправились.

Я дышал.

Второй вдох оказался легче. Третий, ещё легче. К четвёртому дыхательный центр перехватил управление и перешёл на автоматический режим, и мне больше не приходилось думать о каждом вдохе.

Я повернул голову к Веронике. Она сидела рядом, вцепившись в мою левую руку, и по её лицу текли слёзы. Теперь уже не беззвучные, а с тихими, короткими всхлипами, которые она давила, прикусив губу.

Рот открылся. Связки, отёкшие и воспалённые, отозвались болью. Голос вышел чужим. Хриплым, сиплым, севшим