Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Магистр-менталист Канцелярии не тратил время на сентиментальности. Он сделал свою работу, он держал мост двадцать семь минут и ушёл, не оглядываясь.

Денис Грач исчез ещё тише. Ушёл, не оставив записки и не зайдя ко мне в палату. Просто растворился. Единственным доказательством его присутствия остались две пустые ампулы нимодипина на прикроватном столике и запись в листе назначений, сделанная аккуратным, хирургическим почерком.

Сын Шаповалова, вернувшийся в семью, но так и не научившийся быть частью коллектива. Гений, предпочитающий одиночество.

Я не обижался. Каждый уходит так, как умеет.

Центр работал. Зиновьева вела диагностику, Шаповалов оперировал, Семён тянул ординаторскую нагрузку, Ордынская восстанавливалась после истощения биокинетики. Я научил их всему, что мог. Остальное они добьют сами.

Из гостиной доносился шорох бумаги и стук. Ника разбирала коробки с методичностью сапёра, разминирующего поле. Каждый предмет осматривался, протирался, ставился на заранее определённое место, и горе тому предмету, не вписавшемуся в план расстановки. Его ожидала ссылка обратно в коробку с пометкой «Подумать».

Дверь кухни распахнулась. На пороге стояла Ника, и на лице её было выражение человека, обнаружившего в новой квартире неожиданный сюрприз.

— Илюша, пойди посмотри. В будущей детской на потолке подозрительный подтёк.

Будущая детская. Мы ещё ни разу не произносили это вслух при посторонних, но между собой уже давно обозначили маленькую комнату на втором этаже именно так. Будущая детская. Слово, от которого у меня каждый раз сжималось что-то в районе солнечного сплетения тепло и тревожно одновременно.

— Подтёк? — переспросил я, вставая с табуретки. Левая нога затекла, и первый шаг вышел неуклюжим. — Какого характера? Свежий?

— Жёлтый, разводами. Похоже на старую протечку. Или на свежую. Я не строитель, Илья, я фельдшер. Иди и посмотри. Пожалуйста, прошу тебя.

Я вздохнул.

— Я же говорил. Давай сделаем ремонт до переезда. А ты: «Нет, я не дизайнер, мне надо пожить, подышать пространством, ткани к свету поприкладывать!» Вот теперь дыши. Сыростью.

— Хватит язвить, — Ника скрестила руки на груди. — Просто нужно на чердаке посмотри, течёт ли крыша.

Я двинулся к двери, но Ника перехватила меня за локоть. Тот же стальной хват, тот же голос.

— Сядь. Куда сам-то? Тебе нельзя по лестницам лазить. У тебя давление скачет каждый раз, когда ты поднимаешься выше первого этажа.

— И как, по-твоему, я должен осмотреть чердак? Телепортацией?

— Попроси своего… — Ника замялась на мгновение, подбирая слова, — пушистого друга.

Из пустоты на столешницу приземлился Фырк. Материальный, видимый, с задранным хвостом и ухмылкой во всю мордочку. За неделю он научился переключаться между астральной и материальной формами легко и быстро.

— Ради тебя, двуногая, что угодно! — заявил он, глядя на Нику снизу вверх. — Можешь сама просить, я не гордый! Ну? Попроси. Скажи: «Фырк, солнышко, полети на чердак, будь добр». Давай, я жду.

Ника открыла рот, покосилась на меня и сказала:

— Фырк, пожалуйста, осмотри чердак.

— «Пожалуйста»! — Бурундук всплеснул лапками. — Слышал, двуногий? Она сказала «пожалуйста»! Я растроган!

Не дожидаясь дальнейших комментариев, Фырк перешёл в астральную форму, его тело подёрнулось серебристой рябью, стало полупрозрачным, растворилось в воздухе и рванул вверх, сквозь потолок, сквозь слои штукатурки и дерева. Я повернулся к Нике и улыбнулся.

— Видишь? Он тебя любит.

Ника поёжилась. Обхватила себя руками, словно ей стало холодно, и посмотрела на потолок.

— Я всё равно не могу привыкнуть, — сказала она тихо. — Жутковато, когда понимаешь, что он тут летает невидимый и смотрит. Всё время. Я утром из душа выходила и думала: он тут? Он видит? Это… это странно, Илья.

— Фырку триста лет, — ответил я, присаживаясь обратно на табуретку. — За три века он видел столько двуногих в разных состояниях, что давно перестал обращать внимание. Поверь мне, твой утренний душ занимает его примерно так же, как тебя занимает содержимое мусорного ведра. Он дух, Ника. У него другие приоритеты.

— Какие?

— Еда. Сарказм. Сон. И моя безопасность, примерно в таком порядке.

Ника слабо улыбнулась. Ничего не сказала, но плечи её расслабились, и она перестала смотреть на потолок.

Минуту спустя из штукатурки над кухонной раковиной вынырнул Фырк. Материализовался прямо в воздухе и приземлился на край стола. Отряхнул лапки.

— Крыша цела, — доложил он деловым тоном. — Кровля держит, стропила сухие, обрешётка в порядке. Это подтек от старого конденсата с водопроводной трубы. Труба идёт через чердак, на стыке подтекает. Ремонта на полчаса: затянуть хомут и заменить прокладку. Можешь вызвать сантехника, а можешь попросить этого, — он кивнул на меня, — когда выздоровеет.

Ника кивнула. Облегчение на её лице проступило мгновенно. Плечи опустились, морщинка между бровями разгладилась.

— Спасибо, Фырк, — сказала она и вышла обратно в гостиную, к коробкам.

Фырк проводил её взглядом. Потом повернулся ко мне.

— Хорошая двуногая, — сказал он серьёзно. — Вежливая.

И исчез.

Я остался один.

Тишина в полупустой кухне стояла такая, что слышно было, как за стеной Ника разрезает скотч на очередной коробке и как из гостиной доносится мурлыканье Морковки, уже освоившейся в новом пространстве и занявшей стратегическую позицию на подоконнике.

Слабость накатила волной.

Она приходила так внезапно, без предупреждения, посреди обычного дня. Минуту назад ты нормально разговаривал, шутил, думал о сантехнике и конденсате, и вдруг тело словно вспоминало, через что прошло неделю назад, и обрушивало на тебя счёт. Ноги слабели, руки тяжелели, в висках начинало гудеть, и мир вокруг слегка покачивался, словно палуба корабля в лёгкую качку.

Я закрыл глаза и упёрся затылком в стену.

Медицинский анализ. Хватит отмахиваться, Разумовский. Пора честно посмотреть в лицо тому, что произошло.

Почему яд чуть не убил меня, хотя Сонар ничего не заметил?

Ответ был простым и унизительным. Спорынья попала в мой организм вместе со всеми через выпечку в кафе. Алкалоиды начали работу, но Искра включила защитный режим и принялась подавлять их, перехватывая токсины на уровне клеточных мембран.

Мой собственный организм боролся с ядом тихо, незаметно, не беспокоя хозяина. И именно поэтому Сонар молчал. Он сканировал внешние патологии, а Искра работала внутри, расходуя ресурсы на борьбу с отравой и маскируя симптомы от моего же собственного диагностического инструмента.

А я помогал яду. Собственными руками и идиотским упрямством.

Одна за другой операции, по три-четыре в день. Стресс, Серебряный, Грач, конфликт в коридоре, пациенты в критическом состоянии. Трое суток недосыпы по