Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

сильнее разума. Руки сами потянулись к тому месту внутри, откуда раньше начинался Сонар. К тонкой настройке восприятия, позволявшей за долю секунды просканировать человека от макушки до пяток, увидеть кровоток, прочитать нервные импульсы.

Чёрный экран.

Глухая, звенящая пустота. Ни отклика, ни искры, ни намёка на прежнюю способность. Словно рука тянулась к выключателю, а выключатель демонтировали вместе с проводкой.

Кто я теперь без этого?

Мастер-целитель без диагностического инструмента. Хирург, ослепший на главный глаз. Остались знания, опыт и руки, но то, что делало меня уникальным, то, ради чего Серебряный прилетал из столицы, а Грач покидал свою берлогу, оно исчезло.

Волна тоски накатила и отступила, оставив на дне привкус железа. Я стиснул зубы и отогнал её.

Не здесь. Не сейчас.

На спинке пуфика шевельнулся невидимый воздух. Фырк, в астральной форме, устроился за моей головой и свесил хвост мне на плечо. Прикосновение ощущалось лёгкой щекоткой. Этот хвост был недоступен для обзора живым людям.

— Двуногий, — прозвучал в голове знакомый писклявый голос, — я не для того тащил тебя из астрального ледника, чтобы ты умер от скуки среди этих рюшей. Посмотри на эту ткань! — Фырк ткнул невидимой лапкой в направлении примерочной, где на штанге покачивалось очередное платье с пышной многослойной юбкой. — Это же саван для зефира! Двуногие в этом женятся? Серьёзно? Она будет выглядеть, как торт на ножках!

— Тише, — прошептал я одними губами.

— Нет! Ты уже сорок минут сидишь на этом розовом недоразумении, и у тебя лицо человека, приговорённого к повешению! На тебя консультантка косится! Думает, что жених сбежит!

— Фырк.

— Что?

— Помолчи.

Он громко, обиженно фыркнул и замолчал. На три секунды.

В кармане джинс завибрировал телефон.

Я вытащил его машинально, не думая. Экран был затемнён до минимума, эта привычка с реанимации, когда любой свет бил по глазам. Сообщение от Коровина.

«Илья Григорьевич. Девушка, 24 года. Скорая привезла с диагнозом „острый живот“. Орёт так, что стёкла дрожат, корчится. Живот доскообразный. Тарасов уже моет руки, заказал операционную, уверен, что перитонит или разрыв кисты. Шаповалов пока не разрешает. Зиновьева сомневается, но УЗИ чистое, гинекология в норме. Кровь (лейкоциты) спокойная. Мне это не нравится».

Пульс подскочил.

Мгновенно, рефлекторно, безо всякого участия воли сердце ударило быстрее, зрачки расширились, и мозг, лишённый Сонара, с жадностью голодного пса вцепился в текст на экране.

Боль в животе. Доскообразный живот, это классика перитонита, мышечная защита, хирургический симптом номер один. Тарасов правильно реагирует. Операционная, скальпель, ревизия брюшной полости. Это стандарт и протокол.

Но.

УЗИ чистое. Свободной жидкости нет, кист нет, гинекология в порядке. Лейкоциты в норме. Воспаления нет. Организм не борется с инфекцией, С-реактивный белок, вероятно, тоже в норме.

Доскообразный живот без воспаления в крови. Острый живот без лейкоцитоза. Так не бывает. При перитоните лейкоциты взлетают в первые часы. При разрыве кисты происходит минимальный сдвиг, но свободная жидкость на УЗИ видна мгновенно. А тут ничего. Болит, корчится, живот каменный, а кровь и ультразвук говорят: всё чисто.

Диагностический зуд прошёл по позвоночнику горячей волной. Знакомое, острое, почти болезненное ощущение загадки, требующей решения. Ощущение, ради которого я когда-то выбрал медицину.

Пальцы начали печатать.

«Температура? Давление?»

Штора примерочной распахнулась.

Вероника вышла.

Я поднял глаза и на долю секунды забыл про телефон, про Коровина, про острый живот и доскообразные мышцы. Потому что Ника стояла передо мной в белом платье, и платье это было… правильным.

Классическое, без лишних рюшей и зефирных многослойностей, с простым лифом, открывающим ключицы, и прямой юбкой до пола. Она была ослепительно красивой.

Но лицо у неё было не как у невесты из журнала.

Лицо у неё было как у старшего фельдшера на утренней смене. Быстрый, цепкий взгляд прошёлся по мне сверху вниз, зафиксировал позу: наклон корпуса, руки с телефоном, характерный прищур сфокусированных глаз и выдал заключение за полсекунды.

Она подошла вплотную. Юбка зашуршала по мрамору. Вероника стояла надо мной, и с розового пуфика она казалась ещё выше, красивее и ещё опаснее.

— Разумовский, — сказала она тихо, но с металлом в каждом слоге. — Если ты сейчас ставишь кому-то диагноз, я клянусь, я зашью твой телефон тебе в карман. Без анестезии. Ты. На. Больничном.

Я заблокировал экран. Натянул самое невинное выражение лица из доступного арсенала.

— Ника, я просто смотрел погоду. Обещают дождь после обеда, — я посмотрел на неё, стараясь вложить в улыбку максимум искренности. — Платье потрясающее. Берём.

Ника прищурилась. Сложила руки на груди — классическая поза Вероники Орловой «я тебе не верю, но у меня есть дела поважнее».

— Мы ещё три померяем. А телефон убери во внутренний карман куртки. Чтобы я видела.

Она развернулась, юбка мазнула по мрамору, и штора примерочной задёрнулась за ней с шелестом.

Я послушно переложил телефон во внутренний карман куртки, висевшей на спинке пуфика. И стал ждать.

Но вот она вернулась. И мы отправились в мужской отдел.

Мужской отдел располагался через стеклянную дверь от женского. Отдельный зал, поменьше, с деревянными панелями на стенах и запахом дорогой кожи. Ника передала меня консультанту. Молодому парню с аккуратной бородкой и профессиональной улыбкой и ушла обратно, к платьям, бросив через плечо:

— Тёмно-синий. Классика. Три варианта. Я приду через пятнадцать минут.

Пятнадцать минут. Вечность.

Консультант принёс три костюма на вешалках и указал на кабинку. Я зашёл, задёрнул плотную штору и вместо того, чтобы снять футболку, выхватил телефон из внутреннего кармана куртки.

Три новых сообщения от Коровина.

Первое: «Температуры нет. 36.6. Рвоты нет. Но её крутит страшно».

Второе: «Тарасов орёт на Шаповалова, требует везти на стол, боится перфорации».

Третье: «Жду указаний. Шаповалов в ярости».

Я прислонился спиной к стенке кабинки и начал думать.

Перфорация без температуры и рвоты. Чушь. Перфорация полого органа, это катастрофа, пожар в брюшной полости, от которого организм мгновенно вспыхивает лихорадкой и интоксикацией. Температура тридцать шесть и шесть при настоящей перфорации, всё равно что сухой порох при настоящем пожаре. Не бывает.

Тарасов ослеплён инстинктом. Видит доскообразный живот, значит, надо резать. Классическая ловушка хирурга. Глеб, это блестящий реаниматолог, один из лучших в моей команде, но перед острым животом он теряет способность к дифференциальной диагностике.

Резать — это действие. Думать, это ожидание. А ожидание при кричащей пациентке невыносимо. Хорошо, что Игорь Степанович его контролирует.

Если он разрежет её и ничего не найдёт, это лишняя лапаротомия, послеоперационный период, рубец на всю жизнь. А если у