Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Грузчик, наблюдавший эту сцену, сочувственно хмыкнул и забрал коробку сам. Я остался стоять у крыльца, засунув руки в карманы.

Последняя газель разгрузилась к обеду. Рабочие получили расчёт и чаевые, попрощались и уехали, оставив нас втроём. Я, Вероника и Морковка в переноске, перед распахнутой дверью нового дома.

Когда мы приезжали смотреть его зимой, он казался угрюмым стариком — красный кирпич потемнел от сырости, покатая крыша пестрела ржавыми и серыми пятнами, а из щелей в деревянных рамах тянуло таким сквозняком, что Ника спрятала нос в шарф и выразительно посмотрела на меня. Я тогда сказал ей: «Это не развалина. Это крепость, которую запустили». Монолитный фундамент, стены в два с половиной кирпича из старого красного, пятьдесят лет — и ни одной трещины в несущих конструкциях. Дом строили люди, понимавшие, что такое запас прочности.

Теперь, в апреле, крепость ожила. Запущенный сад на двадцати сотках выбросил почки, узловатые яблони покрылись бело-розовой пеной, и заросли малины вдоль забора зазеленели так густо, что калитку пришлось открывать с усилием. С балкона второго этажа, куда я поднялся вчера вопреки Никиному запрету, открывался вид, за который риелтор мог бы накинуть ещё полмиллиона: Ока внизу, заречные луга до горизонта, и тишина, в которой слышно только воду и ветер.

Внутри всё по-прежнему требовало рук. Скрипучий паркет, проводка времён предыдущего императора, плесень в углу детской, дымоход с птичьими гнёздами, люстра в гостиной, державшаяся, кажется, на честном слове и одном шурупе. Сделку оформляли мучительно — арест на участке, опекунский совет, несовершеннолетний одарённый ребёнок прежних владельцев, — но Ника дожала. Сторговала с миллиона семисот до миллиона трёхсот и вытрясла из продавцов все бумаги до последней справки.

Дом стоил каждого потраченного нерва. Я это знал, когда впервые положил ладонь на кирпичную стену и почувствовал: здесь можно выдохнуть.

Я шагнул к двери. Ника загородила проход.

— Стой.

— Что ещё?

— Сначала кошка.

Я посмотрел на неё. Потом на дверь, и снова на неё.

— В каком смысле — сначала кошка?

Ника выпрямилась и посмотрела на меня с выражением абсолютной серьёзности.

— Это примета, Илья. Кошка должна зайти первой. Она забирает на себя негатив от прошлых хозяев и очищает дом. Так всегда делают.

Я открыл рот. Закрыл и снова открыл.

— Ника. Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Ты хочешь сбросить все проклятия нового дома на бедную Морковку? На четырёхкилограммовое рыжее существо, главное достижение которого в жизни это умение открывать холодильник лапой? Отличный план. Великолепная стратегия по обеспечению сверхъестественной безопасности жилища.

— Илья.

— Да?

— Доставай кошку.

Я вздохнул, присел на корточки медленно, потому что каждое резкое движение напоминало о том, что неделю назад моё сердце останавливалось и открыл защёлку переноски. Морковка высунула рыжую морду, обнюхала мои пальцы и с достоинством выбралась на крыльцо.

Ника подхватила кошку и поставила перед порогом.

Морковка замерла. Тщательно, деловито, с профессиональным вниманием обнюхала дверной косяк. Подняла хвост трубой. И уверенно зашла внутрь, цокая когтями по деревянному полу.

На плече у меня шевельнулся воздух, и мгновением позже из пустоты соткался Фырк. Бурундук сидел на моём правом плече, свесив хвост мне за спину, и трясся от беззвучного хохота. Обгоревший правый бок ещё чернел проплешинами, но за неделю мех начал отрастать, и подпалина превратилась из жуткого ожога в нечто, напоминавшее неудачную стрижку.

— Двуногие, вы неподражаемы! — пропищал он сквозь приступ смеха. — Самка верит в приметы, а живёт с мастером-целителем и духом-бурундуком! Вашей кошке плевать на ваши суеверия. Она пошла искать, где бы нагадить в новом месте! Пометить территорию! Чтоб прошлые хозяева знали, кто тут главный!

— Фырк, — сказал я.

— Что?

— Не перегибай.

Он фыркнул, шлёпнул хвостом мне по уху и растворился в воздухе. Ника проводила взглядом место, где он только что сидел, передёрнула плечами и решительно шагнула через порог.

Я зашёл следом.

Через два часа Ника разбирала коробки в гостиной, а я сидел на табуретке в полупустой кухне, привалившись спиной к стене, и смотрел в окно.

За окном текла Ока. Спокойная, с бликами апрельского солнца на серой воде и далёким силуэтом монастыря на противоположном берегу. Кухня пахла свежим деревом и старой пылью. Это запах нового начала, наложенный на запах чужой, прежней жизни.

На столе лежал мой телефон. Экран погас, но минуту назад на нём светилось сообщение от Зиновьевой: «Центр работает в штатном режиме. Отчёт по пациентам прилагаю. Не вздумайте выходить раньше больничного».

Зиновьева. Холодная и аналитичная, с эмоциональным диапазоном кардиомонитора в спящем режиме. При этом единственный человек в моей команде, способный в критической ситуации выстроить алгоритм действий быстрее, чем я допью кофе. Сейчас она вместе с Шаповаловым рулила Центром, и по её лаконичному отчёту я видел: справляются.

Без меня.

Больно признавать, но справляются.

Я подтянул к себе чашку с остывшим чаем и задумался.

Итоги дела со спорыньёй. Пора было подвести их, пока голова работала и слабость ненадолго отступила.

Пациенты в Петушках живы. Витька, мать невесты и остальные гости. Антидот сработал, некрозы остановили вовремя, и сейчас все на амбулаторном наблюдении. Через месяц-другой о свадебном кафе «У Палыча» будут вспоминать за семейным столом со смехом и ужасом одновременно, потому что именно так люди перерабатывают события, чуть не стоившие им жизни.

Полиция закрыла следствие на третий день. Чудовищная, нелепая, идиотская случайность. Вот и весь приговор. Владелец кафе хранил алхимический спорт-концентрат в подсобке, рядом с мукой, потому что «ну а куда ещё». Банка разбилась, содержимое попало в мешок с дешёвой ржаной мукой, уже заражённой спорыньёй, и хозяин решил, что «ничего страшного, не пропадать же добру».

Злой умысел? Диверсия? Заговор?

Нет.

Обычная человеческая глупость, помноженная на жадность и дремучее невежество.

Она убивает эффективнее любого Архивариуса. Эту мысль стоило бы выбить на фронтоне каждой больницы.

Хозяин кафе сейчас отвечал перед полицией. Мне было трудно жалеть его. Пятнадцать человек чуть не умерли из-за того, что один жадный идиот не потрудился выбросить просыпавшийся порошок. Из-за того, что в двадцать первом столетии, в империи, располагающей целительской магией и алхимическими лабораториями, деревенский предприниматель считал допустимым не отличать муку от спорт-добавки.

Я отхлебнул остывший чай и поморщился.

Серебряный улетел в столицу на следующий день после моего пробуждения. Уехал молча, не утруждая себя прощаниями или напутствиями. Просто исчез. Утром его кресло в коридоре было пустым, и только медсестра на посту сообщила,