Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

взрывом боли, что на секунду он зажмурился и чуть не упал обратно. Но взял себя в руки, сжал зубы, упёрся ладонью в пол и поднялся. Сначала на четвереньки, потом на колени и на ноги. Ноги подогнулись, он схватился за край кровати.

Монитор.

Семён, не отрывая руки от кровати, развернул голову к экрану.

Зелёная на чёрном фоне шла ровной, здоровой синусоидой. Зубец P, комплекс QRS, зубец T. Все на своих местах, все нормальной амплитуды, все с правильной частотой.

«Пульс 85. Давление 110/70. Сатурация 97%.»

Живой.

Илья Разумовский жив.

У Семёна внутри в ответ на эти цифры что-то взорвалось. Не радостью, а той оглушающей волной, которая обрушивается на хирурга в первую секунду после успешной операции, когда пациент задышал сам, и ты понимаешь, что выдержал.

Он оторвал взгляд от монитора и посмотрел на койку.

Илья лежал на спине. Лицо по-прежнему бледное, с тенями в глазницах, но уже не восковое, а живое. Грудь ритмично поднималась и опускалась. Губы едва заметно шевельнулись. На его груди, прямо в центре, между электродами кардиомонитора, сидел Фырк.

Материальный. Видимый. Крупный бурундук, только шерстка у него вдоль правого бока была подпалена, словно пробежал через огонь. Теперь по серому шла чёрная подпалина с запахом горелого меха. Перьевые крылья висели вдоль тела, почти прозрачные от усталости. Он тяжело и шумно дышал. С отчётливым посвистыванием в ноздрях.

Фырк медленно, с трудом повернул голову и посмотрел на Семёна.

— О, очнулся, — произнёс он. Голос его был хриплым, еле слышным, — Ну что, лекарь, как спалось на полу?

Семён открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— Илья, — выдавил он. — Как… как он?

Фырк поднял переднюю лапку и почесал подпалённое ухо. Движение вышло неловким, лапка дрожала.

— Я его нашёл, — произнёс бурундук медленно. — И не нашёл одновременно.

— Это как?

— А вот так. — Фырк опустил лапку. — Мотор завёлся, сам видишь. Сердце стукает, лёгкие сопят, кровь бежит. Двуногий живой. Но живой не до конца, лекарь. Не до конца. Там у него внутри… — бурундук замолчал, будто подбирая слова. — Там у него внутри ещё не всё домой вернулось. Но об этом потом. Приводи остальных в чувство. Они подыхают там на полу, пока ты на меня таращишься.

Семён резко обернулся.

И только тогда увидел картину целиком.

На кафеле, полукругом вокруг койки, лежало пятеро.

Ордынская: ближе всех к кровати, у изголовья, рухнула на спину. Голова её была запрокинута, волосы разметались, а из обеих ноздрей, из угла рта и из уголков глаз засохли тёмные подтёки крови. Лицо белое, губы синие. Грудь еле поднималась.

Вероника: боком, свернувшись в неловкой позе, уткнувшись щекой в пол. Рука её по-прежнему сжимала воздух. Ту точку, где минуту назад был локоть Лены. Лицо, белее простыни. Пальцы подрагивали мелко.

Коровин — сидя, привалившись к ножке койки, тяжёлой своей спиной. Голова запрокинута, глаза закрыты, рот приоткрыт. Тарасов — ничком, тяжелый, неподвижный головой в сторону окна. Кулаки сжаты, как будто он и в обмороке продолжал бороться.

Семён моргнул, не веря глазам. Рядом с Тарасовым, лицом к Ордынской, лежала Зиновьева.

Александра Зиновьева. В белом халате, с растрепавшейся косой, с полубелым-полусерым лицом. Одной рукой она цеплялась за ножку кровати, другой касалась Тарасова за предплечье. Словно в последнюю секунду, перед тем как потерять сознание, успела подключиться к цепи.

Значит, пошла. Шагнула всё-таки. В самую последнюю секунду, когда Семён уже развернулся к ней спиной. Переломила страх, подключилась.

Внутри у Семёна толкнулось что-то горячее.

«Я был о тебе лучшего мнения, Саша», — он вспомнил свои слова, и стало стыдно. Не за сказанное. За то, что был готов списать её со счетов до того, как она приняла решение.

— Работай, лекарь, — проскрипел Фырк с груди Ильи. — Дамочка первая. Без неё ты тут и до обеда не справишься.

Семён кивнул и опустился на колени рядом с Ордынской.

Искры у него самого почти не оставалось. Он чувствовал пустоту в центре груди, на том месте, где обычно мягко пульсировал внутренний источник. Но простейшая фельдшерская наука: поднять голову, проверить дыхание, нашатырь под нос. Она работала и без Искры.

Он сбегал к шкафчику, принёс аммиачную ампулу, свернул ватку, открыл. Поднёс к носу Лены.

Ордынская дёрнулась. Резко, всем телом. Закашлялась. Открыла глаза.

Сначала совсем мутные. Потом чуть прояснились. Она посмотрела на Семёна и не узнала. Потом узнала. И первым её вопросом, произнесенным через пересохшие губы, было:

— Фырк? Где Фырк?

— На Илье, — ответил Семён тихо. — Живой. Илья — живой.

Лена закрыла глаза. По виску её покатилась слеза, смешиваясь с засохшей кровью.

— Слава небесам, выдохнула она.

— Лежи, — Семён подложил ей под голову свёрнутый халат, взятый со стула. — Лежи, Лена. Отдохни. Сейчас остальных подниму.

Следующими пришли в себя Коровин и Вероника. Почти одновременно. Старый фельдшер чуть раньше, девушка на минуту позже. Коровин поморщился, потёр лоб, увидел Илью, увидел монитор, Фырка на груди пациента. Молча, тяжело кивнул, будто признавая результат, и с трудом поднялся.

Вероника пришла в себя с криком. Коротким, сиплым — «Илюша!» — и попыталась рвануться к кровати, но Коровин, уже стоявший на ногах, мягко её перехватил.

— Тише, девочка. Живой. Вон монитор, посмотри.

Вероника посмотрела. Пальцы её задрожали на губах.

Вдвоем, шатающиеся, но уже живые Коровин и Вероника принялись помогать Семёну откачивать хирургов.

Тарасов очнулся с матом. Короткий, заковыристый матерный загиб первым вырвался из пересохшего горла. Только потом Глеб разлепил глаза, обвёл палату мутным взглядом, увидел живой монитор и коротко выдохнул.

— Жив, — констатировал он. — Чёрт. А я уж думал…

— Все думали, — сказал Коровин.

Зиновьеву откачивали дольше всех. Она была бледнее прочих. Видимо, прыгнула в канал последней. Взяла на себя то, что взять уже не могла. Семён держал её руку, считал пульс, прикладывал к носу вату с нашатырём, массировал мочки ушей.

Когда Зиновьева открыла глаза, первое, что она сделала: посмотрела на Семёна. Прямо, не отводя взгляда.

Губы её шевельнулись.

— Прости, — беззвучно, одними губами.

Семён помотал головой.

— Ты пошла, — ответил он так же тихо. — Это главное. Прости и ты.

Она кивнула. Медленно, еле-еле.

Команда обессиленная сидела на кафельном полу палаты, прислонившись кто к чему: Ордынская к ножке койки, Вероника к Коровину, Тарасов к стене, Зиновьева к тумбочке с мониторами.

Все белые и с пустыми глазами. Все дышат