Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский

Нужно было чудо.

Не лекарство. Не разряд. Не манипуляция. Чудо.

А если нужно чудо, то в этом мире, в мире Российской Империи с её целителями и фамильярами, духами-хранителями и астральными меридианами.

Чудо имело адресата. Конкретного.

Крохотного, саркастичного, трёхсотлетнего.

И Вероника перестала вырываться.

Коровин за её спиной почувствовал изменение. Он ослабил хватку на полмиллиметра.

Вероника набрала воздуха в грудь.

Набрала, перед глубоким погружением так, что рёбра разошлись до боли, и диафрагма вжалась в подложечную область. Запрокинула голову. Посмотрела в белый потолок, в пятнах старой побелки, с желтоватым ореолом вокруг люминесцентного плафона.

И закричала.

Громко. Во весь голос. С такой силой, с какой она не кричала никогда в жизни, даже рожая бы не кричала, даже под пыткой.

— ФЫЫЫЫЫРК!!!

Голос её ударился о кафель, о бетон потолка, о стекло монитора, отразился и вернулся обратно в палату, усиленный, двойной, тройной.

— ФЫРК, ПОМОГИ!!! ФЫРК, СЛЫШИШЬ⁈ ФЫРК, ВЕРНИСЬ К НЕМУ, ФЫРК!!!

Крик сорвался на высокой ноте. Голос лопнул, как лопается натянутая струна, и последние слова вышли хриплым, жутким, ободранным воплем.

В палате замерло всё.

Тарасов остановил руки на грудине Ильи. Не сознательно, а инстинктивно: такой крик в медицинском учреждении останавливает любую деятельность, кроме той, которая идёт вопреки здравому смыслу.

Семён замер с утюжками в руках, нацеленными на Илью, и на лице его застыло выражение человека, получившего пощёчину от собственной мамы.

Зиновьева опустила ампулу амиодарона. Медленно повернулась к Веронике, и во взгляде её, обычно аналитическом и хладнокровном, стояло такое чистое недоумение, какого у Александры Зиновьевой не видели даже старые коллеги.

«Какой, простите, Фырк, — читалось в этом взгляде, — при клинической смерти пациента? Какой, к чёрту, ещё Фырк?»

Ордынская у стены расширила глаза, но другим способом. У неё в глазах не стояло недоумения. У неё стояло понимание. Биокинетик, работавший сутки с астральным полем Ильи, знала о Фырке ощущала нить привязки. Которых сейчас почему-то не было.

И Ордынская, расширив глаза, сделала шаг вперёд.

— Фырк, — произнесла она тоже, негромко, неуверенно, будто пробуя имя на вкус. — Фырк, отзовись ему. Он умирает.

Коровин за спиной Вероники выпрямился и тоже поднял голову и произнёс глухо, тяжело:

— Фырк.

Три голоса. Один крик, два шёпота. В палате Петушинской ЦРБ, в два часа ночи.

И ответ не заставил себя ждать.

Воздух над кроватью Ильи уплотнился. Резко, без предупреждения, в полуметре от неподвижного, бледного как мел лица Разумовского. Плотность в воздухе стала ощутима даже визуально. Плафон под потолком будто затянуло тонкой плёнкой, свет его зарябил, как рябит изображение в телевизоре при помехе.

Хлопок.

Громкий, хлёсткий, резкий — такой, какой бывает, когда лопается гигантская вакуумная лампа или когда воздух внезапно заполняет пустое пространство. Он ударил по ушам всех, кто находился в палате. Зазвенели в окнах стекла.

И вместе с хлопком полыхнула вспышка.

Синяя. Ярко-электрическая, пронзительно-холодная, какой не бывает ни у одной земной лампы. Астральное свечение, мгновенно затопившее палату, ударило по глазам всех, включая неодарённых. Тарасов зажмурился, Семён отшатнулся, прикрывая лицо утюжками дефибриллятора, Зиновьева прищурилась, опустив шприц.

Через секунду вспышка угасла.

И над грудью Ильи Разумовского, где десятью секундами ранее Тарасов качал массаж, — появилось нечто.

Крупный пепельно-серый бурундук. Вес, прикинул Тарасов профессиональным глазом, грамм двести. Плотное тельце, хвост пушистый, толстый. Но это был не обычный бурундук.

У бурундука были крылья.

Они раскрывались на спине широким, тяжёлым веером, мгновенно преображая силуэт зверька. Это были похожие на птичьи крылья с плотным, густым оперением. Маховые перья, длинные и упругие, имели тот же пепельно-серый оттенок, что и мех на спинке, но на свету они отливали холодным серебром. По их краям тянулся странный узор — тонкие, ломаные линии нежно-голубого цвета, напоминавшие изморозь на оконном стекле или трещины в глубине ледника.

От их мощного взмаха по палате пошёл резкий поток воздуха, шевельнувший края простыней и разметавший волосы Вероники. Когда крылья сложились, мягкий шорох перьев прозвучал в тишине как едва слышный шёпот.

Он отрывался от груди Ильи медленно, тяжело, словно только что вынырнул из-под воды и сейчас приходил в себя. Поднимался вверх, на уровень лиц опешивших хирургов, завис в метре над койкой на одном уровне с глазами Тарасова.

Огромные, чёрные, с золотистой радужкой глаза бурундука горели яростью и паникой одновременно.

Маленькие передние лапки сжимались в кулачки.

Пушистый хвост яростно хлестал по воздуху из стороны в сторону, с каждым взмахом рассекая воздух с отчётливым свистом.

Тарасов, всё ещё стояший рядом с койкой с занесёнными над грудью Ильи ладонями, смотрел на это существо не мигая, и на лице его не проступало ни единой эмоции. Только недоумение человека, у которого посреди сложной реанимации внутри его рабочего пространства материализовалась летающая белка.

Семён уронил утюжки дефибриллятора на пол. С грохотом, с которым тяжёлая пластмасса падает на кафель. Никто не обратил внимания.

Зиновьева… хладнокровная, рациональная, невозмутимая Александра Зиновьева, у которой за пять лет практики никто ни разу не видел, чтобы дрогнула хотя бы бровь, — приоткрыла рот. И забыла закрыть. Шприц с амиодароном она держала в руке, уже нагнетённым, и на кончике иглы набухла крошечная жёлтая капля, но Зиновьева забыла о шприце.

У Коровина брови медленно, удивлённо поползли вверх, и в глазах старого фельдшера впервые за тридцать лет работы мелькнуло выражение «а такого я ещё не видел».

Они все еще ни разу не видели, как появляется Фырк.

Ордынская — единственная, кто знал, чего ждать. Потому что она видела уже как Фырк материализовался, всё равно ахнула. Потому что одно дело знать, что фамильяр мастера может в экстремальных обстоятельствах материализоваться для неодарённых. И совсем другое — увидеть это собственными глазами.

Вероника за её спиной стояла неподвижно. Руки Коровина она уже не чувствовала, они отпустили её в момент вспышки. Она смотрела на Фырка, и по щекам её катились слёзы. Те самые, которые кончились сутки назад, а сейчас внезапно вернулись сами по себе, текли ровно и прямо, заливая подбородок и шею.

А Фырк — с бьющимся хвостом и раскрытыми крыльями — обвёл палату горящими глазами. Тарасов, Семён с оброненным дефибриллятором, Зиновьева с забытым шприцем, Коровин, Ордынская с прижатыми ко рту ладонями, заплаканная Вероника — все попали в этот взгляд разом.

И заговорил.

Голос у него оказался высоким, резким, пронзительным. Такой, каким был бы у трёхсотлетнего существа, разом выкричавшего все обиды мира. Слышали его все, без исключений и ограничений.

— Слушайте сюда, сборище двуногих коновалов! —