Взрыв из прошлого. Дядя доктор, спасите мою маму - Татьяна Тэя

— Со мной? — поддеваю её подбородок пальцами.

— Аха, с тобой, — шмыгает носом. — Прости.

— Всё хорошо.

Она прислоняется ко мне, утыкается щекой в плечо и вздыхает.

— Если родители приехали, то и Паша может быть рядом. Надо быть аккуратнее.

Глава 21

— Прости, что гуляем так поздно, я стараюсь найти помощника, но пока слабо выходит.

Мы сидим с Алёной на скамейке рядом с детской площадкой. Уже стемнело, но вечер тёплый, и дети носятся, как угорелые с криками и воплями, играя в «тай-тай-налетай». Наташа тоже там, нашла себе друзей.

— Ну можешь потерпеть, пока я окончательно приду в себя и смогу помогать. Может, я и сейчас на что сгожусь? — предлагает Алёна с улыбкой.

По сердцу растекается теплота, и я глажу щёку Алёны нежно, и наклоняюсь, чтобы оставить лёгкий поцелуй на губах.

— Не хочу тебя этим озадачивать. Тебе надо отдыхать и восстанавливаться.

— Именно этим и занимаюсь. Но думать я тоже люблю и задачи решать.

— Вода есть? — это Наташа подлетает к нам, хватает бутылку, протянутую Алёной, осушает половину и снова уносится на площадку.

Я рассказал Алёне про Надю и её финт с ДНК. Решил, что между нами не может быть тайн. Она очень злилась на бывшую неподругу, но согласилась, что нам надо пройти через эту процедуру ещё раз и официально, чтобы ни у кого больше не возникло желания действовать тайно и незаконно.

Мы наблюдаем, как Наташа весело играет. Она съезжает с горки, смеётся и общается с другими детьми, и я вижу, как её лицо светится от радости.

— Смотри на неё, — говорит Алёна, её голос наполнен нежностью. — Она такая счастливая. Ей не хватает общения со сверстниками. Иногда я переживаю, что долго держала её в изоляции. В смысле в садик она почти не ходила из-за… постоянных переездов.

Алёна вздыхает и смотрит на Наташу с гордостью, но я замечаю в её глазах тревогу.

— Что такое?

— Да родители, — отмахивается. — Звонила им сегодня. Вернее, пыталась. Трубку не берут. Обиделись.

— Дай им время прийти в себя, — стараюсь поддержать. — Дурман, которым их окутал Паша, рано или поздно спадёт. Они ведь не могут вечно оставаться в этом состоянии.

Алёна вздыхает и бормочет, что ей слабо верится.

— Они поймут, что обманывались, — говорю с нажимом. — Если не тебе и не мне, то медицинскому заключению точно поверят. Врачи подтвердят, что ты здорова, и это должно их успокоить. Они же не могут игнорировать факты.

— Очень хочу в это верить. Паша — это паук, он оплёл паутиной всю мою жизнь. И пытался мне внушить, что я больна. Это знаешь, когда тебе говорят, что ты что-то делал, а ты этого не делал, а потом тебе сочувствуют, и предлагают провериться, вдруг у тебя дебют шизофрении в двадцать два по невыясненной причине. А потом одним утром ты просыпаешься и понимаешь, что реально не помнишь, что было вчера, потому что витамины, которые ты принял накануне делают голову тяжёлой, а движения медленными и заторможенными.

— Сволочь. Тварь, — сжимаю кулаки, прибил бы Сокольникова вот этими руками.

Алёна открывает рот, чтобы что-то добавить, но внезапно мы слышим пронзительный крик. Я вскакиваю на ноги, понимая, что кричит Наташа.

— Наташа! — во всю силу лёгких орёт Алёна. — О, господи, отпусти её!

Она пытается бежать, но… не может. Хватается за бок, хнычет…

Я вижу мужчину, который схватил Наташу и тащит её в сторону густых деревьев.

Кто-то пытается ему помешать, но оказывается на земле. Мужчина, а, вернее, Сокольников, потому что я уверен, что это он, бьёт его резко.

Ноги уже сами несут меня в сторону Наташи и её похитителя.

Та, завидев меня, начинает громко орать:

— Папа! Папа! Помоги!

Пока рот её не накрывает рука и не заставляет замолчать.

Если бы смелая Наташа не вертелась, не упиралась пятками в землю, не пыталась вкрутиться из рук похитителя, я бы мог не успеть.

Но я успеваю…

Налетаю на мужика, отталкиваю от него Наташу и бью кулаком по скуле и в солнечное сплетение, пытаясь его отбросить подальше.

— Сука, — сплёвывает Сокольников кровь, всё-таки устояв на ногах.

Он, конечно, сильно изменился. Из парня в мужика. Но всё ещё красавец. Он всегда был рослым и крепким, что-то скандинавское в нём проскальзывало. Светлые волосы, синие глаза, широкая улыбка. Но гнилое нутро проступило наружу. И вместо улыбки на лице его оскал.

— Думал Алёнку у меня украсть. Не выйдет, — мотает головой и встаёт в стойку, будто собирается драться.

— Уходи… и не смей приближаться к Наташе и Алёне. Они мои.

— Они мои! — ревёт он, так что его голос разлетается по двору, эхом отражаясь от стен домов. — Мои, сука!

Его лицо искажает ненависть, в глазах сверкает безумие.

В голове у меня лишь одна мысль — защитить свою дочь и свою женщину.

Не успеваю среагировать, как он бросается на меня, выхватывая нож. Я инстинктивно делаю шаг в сторону, но Паша слишком близко. Лезвие проникает мне в бок, и я ощущаю резкую боль. Охнув, прижимаю пальцы к ране.

А Сокольников отскакивает и ухмыляется.

— Ещё добавить? — уточняет издевательски.

Я слышу крик Алёны, но не позволяю себе отвлечься.

— Рискни, — выдаю с усмешкой.

А сам чувствую, как кровь начинает сочиться сквозь пальцы, но это не останавливает меня. Я знаю, что должен действовать, должен дать отпор здесь и сейчас. Иначе это никогда не закончится. Сокольников, словно самец, решивший заявиться на чужую территорию.

Что ж… раз мы скатились до животных инстинктов, пусть валит и знает, что я своё не отдаю!

Он пытается сделать новый выпад, но на этот раз я более внимательный. Лезвие стремительно приближается, а инстинкт самосохранения берёт верх. Резко отступаю вбок, избегая удара, и одновременно хватаю Сокольникова за запястье, выбивая нож из его руки.

Оружие падает на землю, а я чувствую прилив адреналина и несколько раз даю ему коленом в живот. Он складывается пополам и падает на землю.

Во дворе раздаются звуки сирен. Полиция. Кто-то вызвал, видимо. Сокольников, осознавая, что ситуация выходит из-под контроля, пытается вырваться и то ли убежать, то ли уползти, но я не пускаю до тех пор, пока не приходит полиция.

— Надо в больницу, — бормочет Алёна, когда Сокольникова уводят. — Тебе срочно надо в больницу.

— А?.. — вспоминаю о своей ране и тело взрывается болью, да такой, что не могу сдержать стон. — Да, Алёнушка, надо. Идите домой, я доеду.

— Ещё чего, мы с тобой.

— У тебя швы.

— Ну и что!