Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

из коммерческих предприятий, каждое из которых принимает решение о своем местоположении на основе расположения других предприятий. Определенные центростремительные силы сближают предприятия друг с другом (поскольку фирмы могут стремиться разделить клиентскую базу или другие местные услуги), а центробежные силы отдаляют их друг от друга (так как фирмы конкурируют за рабочую силу, землю и, в некоторых случаях, клиентов). В этих условиях модель Кругмана опирается на две основные аксиомы:

1. Между центростремительными и центробежными силами должно существовать противоборство, причем ни одна из них не должна быть слишком сильной.

2. Радиус действия центростремительных сил должен быть меньше радиуса действия центробежных: предприятиям должно нравиться, когда другие предприятия находятся совсем рядом, но не нравиться, когда они находятся на некотором отдалении. (Специализированному магазину нравится, когда другие магазины открываются в том же торговом центре, потому что они привлекают больше потенциальных покупателей; но ему не нравится, когда магазины открываются в конкурирующем торговом центре в десяти милях от него.)

«И это все, что нам нужно, — продолжает Кругман. — В любой модели, отвечающей этим критериям, любое первоначальное распределение предприятий по территории, каким бы равномерным (или случайным) оно ни было, спонтанно организуется в структуру со множеством четко обособленных деловых центров».

Кругман даже приводит график, демонстрирующий самоорганизацию города во времени — изображение, отражающее изящество этой модели. Расположите тысячу предприятий на этой территории случайным образом, затем запустите часы и наблюдайте, как они перемещаются по пространству. В конце концов, независимо от первоначальной конфигурации, фирмы соберутся в цепочку обособленных кластеров, расположенных на равном расстоянии друг от друга. Не существует никакого правила группировки, которому предприятия подчинялись бы напрямую: их мотивы сугубо локальны. Но эти микромотивы тем не менее объединяются, формируя макроповедение — порядок более высокого уровня, существующий на уровне самого города. Локальные правила ведут к глобальной структуре — но к структуре, которую вы не обязательно смогли бы предсказать, исходя из самих правил.

Кругман говорит о своем полицентризме по принципу «пудинга с изюмом» как о черте современного «окраинного города», но его модель может также объяснить и более старую традицию: формирование районов внутри более крупного мегаполиса. Районы сами по себе представляют собой полицентрические структуры, рожденные тысячами локальных взаимодействий; это очертания, формирующиеся внутри более крупных очертаний города. Подобно муравьиным колониям Гордон или клеткам развивающегося эмбриона, районы — это узоры во времени. Никто не создает их по своей единоличной воле; они возникают в силу некоего молчаливого консенсуса: художники селятся здесь, инвестиционные банкиры — здесь, американцы мексиканского происхождения — здесь, геи и лесбиянки — здесь. Подавляющее большинство горожан живут по этим законам, без какого-либо правового органа, предписывающего их соблюдение. Именно тротуар — общественное пространство, где взаимодействия между соседями наиболее выразительны и часты, — помогает нам создавать эти законы. В народной демократии формирования районов мы голосуем ногами.

*   *   *

Один мой друг, переехавший в Калифорнию несколько лет назад, как-то заметил мне с совершенно серьезным видом: «Классовая сегрегация в Лос-Анджелесе далеко не так ужасна, как принято думать. Ты удивишься, сколько бедных районов я проезжаю по автостраде, когда еду на работу».

Это было одно из тех замечаний, в которых раскрывается целое мировоззрение. «Это не "встреча с рабочим классом", — прогремел я в ответ, — если ты взираешь на них сверху вниз с эстакады». Но доля истины в его словах была. В рассредоточенном, автомобилецентричном городе вроде Лос-Анджелеса шоссе служат соединительными узлами, одной из немногих зон, где разные группы населения сталкиваются друг с другом — пусть даже на скорости шестьдесят пять миль в час.

С тех самых пор как в начале шестидесятых была впервые опубликована книга «Смерть и жизнь», критики, вдохновленные идеями Джекобс, нещадно критиковали разрозненные сообщества Лос-Анджелеса и Финикса, а также их еще более безликих потомков — «окраинные города», которые вырастали вокруг удобных развязок автострад или огромных парковок подобно тому, как некогда города теснились у гаваней или крупных рек. Прогрессивные урбанисты оплакивали превращение американских городов в сплошные торговые центры, когда оживленные общественные улицы уступали место безликим частным торговым комплексам. Карнавальная стихия тротуаров, столь живо запечатленная Вордсвортом и Бодлером в прошлом веке, казалось, уходила в прошлое вслед за конными экипажами, и в каждом случае виновник оказывался одним и тем же: автомобиль, который повлек за собой все беды городского расползания — жесткое функциональное зонирование, закрытые охраняемые кварталы, пустынные или вовсе отсутствующие тротуары.

В самом центре этой прискорбной трансформации находилась сама улица и те взаимодействия между незнакомцами, которые когда-то на ней происходили. Гениальность «Смерти и жизни» заключалась в том, что Джекобс поняла — еще до того, как в науке появился понятийный аппарат для описания этого явления, — что именно эти взаимодействия позволяют городам создавать эмерджентные системы. Она так страстно боролась против градостроительного планирования, уводившего людей «с улиц», потому что понимала: и порядок, и жизнеспособность функционирующих городов проистекают из свободных, импровизированных объединений людей, населяющих эти улицы. Города, как понимала Джекобс, создавались не центральными планировочными комиссиями, а низовыми действиями едва знакомых друг с другом людей, занимающихся своими делами в общественной жизни. Городское пространство принято воображать в виде панорамы небоскребов, но настоящая магия городской жизни рождается внизу.

Частью этой магии является базовая человеческая потребность в безопасности. Во второй главе «Смерти и жизни» исследуется то, как густонаселенные городские поселения коллективно «решают» проблему обеспечения собственной безопасности — решение, которое целиком и полностью зависит от локальных взаимодействий незнакомцев, делящих между собой общественное пространство тротуаров:

Под кажущимся беспорядком старого города везде, где он успешно функционирует, скрывается удивительный порядок, поддерживающий безопасность улиц и свободу города. Это порядок сложный. Его суть — в тесном контакте при использовании тротуаров, влекущем за собой постоянную смену наблюдающих глаз. Этот порядок целиком состоит из движения и изменений... Балет хорошего городского тротуара никогда не дублирует себя в разных местах, а в каком-то одном месте он всегда полон новых импровизаций.

После долгого и потрясающе детального описания хореографии одного дня Джекобс завершает главу одним из величайших пассажей в истории культурной критики:

В моем описании ежедневный балет на Гудзон-стрит выглядит более лихорадочным, чем на самом деле, поскольку письменное изложение спрессовывает его во времени. В реальной жизни все иначе. В реальной жизни, конечно, постоянно что-то происходит, балет никогда не останавливается, но общее впечатление мирное, а общий ритм даже неторопливый. Люди, хорошо знающие такие оживленные городские улицы, поймут, о чем речь. Боюсь, те, кто их не знает, всегда будут представлять себе это не совсем верно — подобно старинным