Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

времени. Десятки поколений сменяют друг друга, завоеватели возвышаются и низвергаются, появляется печатный станок, затем паровой двигатель, радио, телевидение, Интернет — и под всем этим бурлением узор сохраняет свою форму: ткачи шелка группируются вдоль флорентийской Пор-Санта-Мария, венецианские стеклодувы — на Мурано, парижские торговцы собираются в Ле-Аль. Мир содрогается, сбрасывает кожу тысячи раз, и все же ткачи шелка остаются на своих местах. Мы склонны относить эти узоры, связывающие поколения, к окостеневшей ностальгии по «традициям», восхищаясь исключительно из сентиментальных соображений кузнецом, который работает в той же кузнице, что и его предшественники в эпоху позднего Средневековья. Но эта преемственность имеет гораздо большее значение, чем просто сентиментальная ценность, и действительно, это куда более весомое достижение, чем нам может показаться на первый взгляд. Этот узор во времени — одно из маленьких чудес эмерджентности.

Почему города сохраняют свой облик? Некоторые элементы городской жизни передаются из поколения в поколение потому, что они связаны с физической структурой, обладающей собственной прочностью. (Лучшие примеры этого феномена — соборы и университеты: собор Святого Петра уже тысячу лет поддерживает жизнь в квартале религиозной направленности к западу от Тибра, а Левый берег стал оплотом студенческой братии с момента основания Сорбонны в 1257 году). Но поскольку эти кварталы привязаны к конкретным сооружениям, их живучесть обусловлена законами физики не в меньшей степени, чем чем-либо еще: пока собор не сгорит или не разрушится, улицы вокруг него, скорее всего, сохранят религиозную атмосферу. Но флорентийские ткачи шелка — совсем другое дело. В физической структуре лавок нет ничего, что обязывало бы размещать там именно шелкоткачей. (Действительно, многие здания вдоль Пор-Санта-Мария за последнюю тысячу лет перестраивались несколько раз). С тем же успехом там могли бы обосноваться банкиры, виноторговцы или другие многочисленные ремесленники. И тем не менее ткачи шелка остаются на месте, удерживаемые законами эмерджентности, способностью города к самоорганизации.

Можно возразить, что ткачи шелка остаются на месте не потому, что они часть эмерджентной системы, а потому, что подчиняются законам инерции. Они продолжают группироваться вдоль Пор-Санта-Мария, потому что оставаться на месте проще, чем переезжать. (Другими словами, перед нами не эмерджентность, а обыкновенная лень). Это возражение могло бы иметь смысл, если бы мы говорили о полувековом промежутке или даже о столетии. Но в масштабе тысячелетия сила культурного дрейфа становится куда более мощной. Технологические и геополитические изменения, очевидно, оказывают колоссальное влияние — уничтожая целые ремесла, вызывая массовые миграции, развязывая войны или провоцируя эпидемии. Квартальные кластеры чрезвычайно уязвимы перед лицом этих драматических преобразующих сил, но они также уязвимы и перед более медленным, почти незаметным дрейфом, которому подвержена любая культура. За двадцать или тридцать поколений даже нечто столь фундаментальное, как название обычного предмета, может измениться до неузнаваемости, а постепенные, но незаметные сдвиги в произношении могут сделать устную речь непонятной для слушателей. Как бы трудно ни было читать «Кентерберийские рассказы» Чосера в оригинале, еще более ошеломляющим было бы услышать их вслух из уст жителя Британии четырнадцатого века. И если слова могут трансформироваться со временем, то изменения в общественных нравах, этикете и моде оказываются столь глубокими, что их почти невозможно вообразить. (Попытка расшифровать сложные сексуальные кодексы Флоренции тринадцатого века с современной точки зрения стала бы поистине непосильной задачей). В масштабе тысячелетия ценности флорентийского общества больше похожи на ураган, нежели на стабильный социальный порядок: сплошное бурление и перемены. И все же, наперекор всем этим разрушительным силам, ткачи шелка удерживают свои позиции.

Города наделены противодействующей силой, которая сдерживает натиск исторического дрейфа и потрясений: своего рода самоорганизующейся вязкостью, которая позволяет ткачам шелка ютиться вместе вдоль одной и той же улицы на протяжении тысячи лет, в то время как весь остальной мир изобретает себя заново снова и снова. Эти кластеры подобны магнитам, встроенным в ткань города; они удерживают единомышленников вместе, даже когда силы истории пытаются их разобщить. Они характерны не только для итальянских городов, хотя флорентийские кластеры и относятся к числу древнейших. Вспомните лондонские Сэвил-Роу или Флит-стрит — кластеры, история которых насчитывает сотни лет. В Пекине названия улиц до сих пор перекликаются с очагами родственных ремесел: переулок Шелково-Парчовых Шляп, улица Сухой Лапши. В сегодняшнем Манхэттене можно наблюдать первые признаки зарождения подобных сообществ, некоторым из которых всего несколько десятилетий: бриллиантовый ряд на Западной Сорок седьмой улице, пуговичный квартал и даже целый квартал в нижней части города, отведенный исключительно под магазины товаров для ресторанов. Ювелиры с Западной Сорок седьмой не могут похвастаться столь же внушительной родословной, как их коллеги с Понте-Веккьо, но ведь и Нью-Йорк по итальянским меркам — город молодой. Взгляните на эти улицы Манхэттена сквозь призму тысячелетия, в масштабе суперорганизма, и на ум сразу придет эмбрион, самоорганизующийся в узнаваемые очертания и создающий узоры, которые сохранятся на всю жизнь.

*   *   *

«С самых своих истоков, — пишет Льюис Мамфорд в своем классическом труде «Город в истории», — город может быть описан как структура, специально приспособленная для хранения и передачи благ цивилизации». Главенствующее место среди «благ», сохраняемых и передаваемых городом, занимает бесценная материя информации: текущие цены на рынке; облегчающие труд приспособления, придуманные ремесленниками; новые средства от болезней. Эта способность улавливать информацию и объединять родственные ее островки определяет то, как города учатся. Схожие по роду деятельности предприятия группируются вместе, поскольку это сулит финансовую выгоду — то, что в академической среде называют экономией от агломерации, — позволяя ремесленникам делиться методами работы и услугами, которые в одиночку они вряд ли смогли бы себе позволить. Такое объединение в кластеры превращается в самоподдерживающийся цикл: потенциальным потребителям и работникам становится проще находить нужные товары и рабочие места, а общий доступ к информации делает сгруппированные предприятия более конкурентоспособными по сравнению с изолированными.

У города есть очевидные цели — причины его существования, о которых его жители обычно прекрасно знают: они приходят под защиту крепостных стен или ради свободной торговли на рынке. Но у городов есть и скрытая цель: функционировать в качестве устройств для хранения и поиска информации. Города создавали удобные интерфейсы за тысячи лет до того, как кто-либо вообще начал мечтать о цифровых компьютерах. Города объединяют умы и распределяют их по упорядоченным ячейкам. Сапожники собираются рядом с другими сапожниками, а изготовители пуговиц — рядом с изготовителями пуговиц. Идеи и товары легко циркулируют внутри этих кластеров, ведя к продуктивному перекрестному опылению и гарантируя, что здравые мысли не угаснут в сельской изоляции. Сила, высвобождаемая таким хранением данных, очевидна на примере первых крупных человеческих поселений на шумерском