Эмерджентность: Связанная жизнь муравьев, мозга, городов и компьютерных программ - Стивен Джонсон

побережье и в долине Инда, возникновение которых относится к 3500 году до нашей эры. По некоторым оценкам, выращивание зерна, плуг, гончарный круг, парусное судно, узорный ткацкий станок, медная металлургия, абстрактная математика, точные астрономические наблюдения, календарь — все эти изобретения появились в течение нескольких столетий после формирования первых городских общин. Возможно и даже вероятно, что более изолированные группы или отдельные люди натыкались на некоторые из этих технологий и раньше, но те не становились частью коллективного разума цивилизации до тех пор, пока не появились города, способные их сохранять и передавать.

Система городских кварталов функционирует как своего рода пользовательский интерфейс по той же причине, что и традиционные компьютерные интерфейсы: существуют пределы того, какой объем информации наш мозг способен обработать в любой конкретный момент времени. Нам нужны визуальные интерфейсы на наших персональных компьютерах, потому что огромный объем информации, хранящейся на жестких дисках — не говоря уже о самом Интернете, — значительно превышает пропускную способность человеческого разума. Города служат решением аналогичной проблемы как на уровне коллектива, так и на уровне индивида. Города сохраняют и передают полезные новые идеи широким слоям населения, гарантируя, что эффективные новые технологии не исчезнут сразу после их изобретения. Но самоорганизующиеся кластеры кварталов также служат для того, чтобы сделать города более понятными для населяющих их людей — как мы видели на примере нашего путешествующего во времени флорентийца. Специализация города делает его умнее и полезнее для его жителей. И удивительно здесь вновь то, что этот процесс обучения происходит без того, чтобы кто-либо его вообще осознавал. Управление информацией — обуздание сложности крупного человеческого поселения — является скрытой целью города, поскольку при возникновении городов их жители руководствуются иными мотивами, такими как безопасность или торговля. Никто не основывает город с явным намерением более эффективно хранить информацию или сделать его социальную организацию более приемлемой для ограниченной пропускной способности человеческого разума. Такое управление данными происходит лишь позже, как своего рода коллективная реакция задним числом: еще один пример макроповедения, которое невозможно предсказать, исходя из микромотивов. Города могут функционировать подобно библиотекам и интерфейсам, но строятся они вовсе не с этой конкретной целью.

В самом деле, традиционные города — вроде тех, что выросли по всей Европе в период между XII и XIV веками, — редко строятся с какой-то конкретной целью: они просто возникают сами собой. Конечно, бывают и исключения: имперские города, такие как Санкт-Петербург или Вашингтон, спроектированные градостроителями по образу и подобию государства. Но органические города — Флоренция, Стамбул или Нижний Манхэттен — представляют собой скорее отпечаток коллективного поведения, нежели творение градостроителей. Они являются суммой тысяч локальных взаимодействий: объединения в кластеры, обмена, скопления людей, торговли — всех тех разрозненных видов деятельности, которые сливаются воедино, образуя всю полноту городской жизни.

Все это вызывает вопрос: если города столь полезны, почему их появление заняло так много времени и почему в истории были такие долгие периоды упадка городов? Вспомним состояние Европы после падения Римской империи: на протяжении почти тысячи лет европейские города съеживались до размеров замков и крепостей, а их население рассеивалось по сельской местности. Представьте себе ускоренную киносъемку Западной Европы, снятую со спутника, где каждое десятилетие сжато до одной секунды. Запустите пленку со 100 года нашей эры: континент предстанет в виде сотни светящихся точек, бурлящих жизнью. Сам Рим сияет намного ярче всего остального на карте, но и вся остальная часть континента усеяна процветающими провинциальными столицами: Кордова, Марсель, даже Париж уже достаточно велик, чтобы раскинуться на Левом берегу. Однако по мере воспроизведения записи огни начинают тускнеть: города разоряются кочевниками-захватчиками с Востока или увядают из-за разрушения торговых путей самой Империи. Парижане отступают в свою островную крепость и остаются там на пятьсот лет. Когда вестготы в 476 году наконец завоевывают Рим, изображение со спутника показывает, что энергосистема Европы лишилась своего главного генератора: все огни резко блекнут, а некоторые гаснут совсем. Европейская система превращается из сети больших и малых городов в разрозненную, нестабильную смесь деревушек и переселенцев, причем в крупнейших поселениях проживает не более тысячи жителей. И так продолжается на протяжении пятисот лет.

А затем, внезапно, сразу после рубежа тысячелетий, картина кардинально меняется: на континенте вырастают десятки крупных городов с населением в десятки тысяч человек. На карте появляются отдельные области — у Венеции или Триеста, — которые светятся почти так же ярко, как древний Рим в начале записи: зарождающиеся города, в которых проживает более ста тысяч жителей. Этот эффект напоминает просмотр ускоренной съемки открытого поля, которое всю зиму пребывало в спячке, а затем в один миг расцвело дикими цветами. В этой перемене нет ничего постепенного или линейного; она происходит так же внезапно и решительно, как щелчок выключателя. Как однажды описал этот процесс физик Артур Иберолл, Европа претерпела переход, очень похожий на то, как молекулы H2O переходят из жидкого состояния воды в кристаллическое состояние льда: на протяжении веков население оставалось текучим и нестабильным, а затем внезапно возникает сеть городов, обладающая устойчивой структурой, которая сохранится в более или менее неизменном виде до следующей великой трансформации в девятнадцатом веке, в эпоху расцвета промышленного мегаполиса.

Как можно объяснить этот внезапный взлет? Города — это не идеи, которые распространяются подобно вирусу среди больших масс населения; городская система Средневековья не размножалась спорами, как города-государства Древней Греции. И конечно, Европа больше не была объединена империей, так что не существовало никакого командного центра, который мог бы издать указ о строительстве сотни городов за какие-то два столетия. Как же тогда объяснить это поразительно слаженное городское цветение Средних веков?

Для начала воспримем эти аналогии буквально. Почему поле диких цветов внезапно расцветает весной? Почему вода превращается в лед? Обе системы претерпевают «фазовые переходы» — переход из одного определенного состояния в другое в критический момент — в ответ на изменение уровня проходящей через них энергии. Оставьте чайник с водой при комнатной температуре на кухне, и она будет оставаться жидкой неделями. Но увеличьте приток энергии, поставив чайник на горячую плиту, и за считаные минуты вы вызовете фазовый переход, превратив воду в газ. Представьте себе поле высоких луговых лютиков, привыкших к ночным заморозкам и десяти часам солнца, а затем поднимите температуру на тридцать градусов и добавьте четыре часа солнечного света. Через месяц-другой оно станет золотисто-желтым от лютиков. Линейное увеличение энергии может привести к нелинейному изменению в проводящей эту энергию системе — изменению, которое было бы трудно предсказать заранее (если, конечно, предположить,