Рыцари Эволюции - Константин Каин

что думать много вредно, что кто думает, тот выделяется, а кто выделяется, того бьют. Он и не думал, точнее, думал лишь об одном, как стать незаметнее да переждать. А выходит, всё это время в нём копилось другое, ненужное по детдомовским меркам умение, и копилось не впустую, ведь сегодня за него впервые не били и не смеялись, сегодня за это самое умение его позвал к себе человек, которого боялась половина Академии. Сэт нёс это новое знание о себе осторожно, как несут полную до краёв чашку, боясь расплескать и не веря до конца, что не отнимут на полпути.

А на самом дне, тихо, не давая себя поймать, всё свербела брошенная Чджа фраза. Будто где-то это в тебе уже лежало. Будто тебе осталось лишь вспомнить. Сэт не знал, что с этим делать, и потому, как обычно, отложил на потом.

А «потом» у таких, как он, приходит само, не спрашивая, готов ли ты. В нём уже понемногу просыпалось то, чего он не выбирал и о чём не просил, и путь, который он по привычке считал своим личным, нищим, ничейным, на деле был протоптан задолго до его рождения и кем-то однажды нарочно оставлен ждать.

Глава 7

'Двое смотрят друг на друга, и каждый достраивает другого.

Берегись того, кто достроит первым'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Записку принёс не вестовой и не чип, а мальчишка-вассал из младшей ветви Наоке, и уже по тому, как он её протянул — двумя пальцами, на отлёте, будто боялся испачкаться о бесклановую руку, Сэт понял, от кого она, ещё прежде чем развернул сложенный вчетверо листок настоящей бумаги, на которой в Академии не писал почти никто.

«Нижний зал, тот, что у воды. Завтра, перед рассветом, пока ещё пусто. Без целителя. Если не придёшь, я пойму, и больше звать не буду». Подписи не было — Лиссе подпись была не нужна, как не нужна подпись погодной стихие.

Сэт перечитал три раза, аккуратно сложил листок по тем же сгибам и долго сидел на краю койки в полутёмной комнате F7, пока за стеной Токей возился со своими склянками, что-то напевая под нос. Боли он не боялся давно и, по правде, разучился, — но сейчас под рёбрами ворочалось другое, незнакомое, и он не сразу опознал в нём не страх быть битым, а оказаться никем, выйти на песок и обнаружить, что вся его хвалёная голова на живом противнике стоит ровно столько же, сколько пятый кю, то есть ничего.

— Чего сидишь как над могилой? — Токей сунулся в дверной проём, вытирая руки о тряпку, и, поймав взглядом бумагу, поняв всё без слов, лицо у него вытянулось. — Это она, да, Наоке?

— Она.

— И без меня. — Токей сказал это не обиженно, а как-то очень буднично, будто давно ждал и не удивился. Он привалился плечом к косяку, повертел в пальцах костяную бусину на конце косы — ту самую, к которой прикладывался всякий раз, когда думал о чём-то всерьёз. — Знаешь, она ведь права, приятель. Тогда, на показательных, дрался не ты, ты дрался как бы мной — я тебе одолжил свой потолок, и ты на нём продержался. Вышло красиво, не спорю, да только это была моя глубина в твоих жилах, не твоя. Она это поняла раньше, чем ты сполз с арены. Потому и зовёт одного.

— Я проиграю, — сказал Сэт ровно, без жалости к себе, просто называя то, что видел. — У неё второй кю и кровь Наоке, их с трёх лет гоняют по родовой школе, а у меня пятый и три года перед чужим экраном. Это даже не бой будет, а показательное избиение.

— Ага. — Токей кивнул, и в кивке не было утешения, за что Сэт был ему благодарен, врать Токей не умел, и это в нём ценилось дороже доброты. — Проиграешь. Только она зовёт тебя не выигрывать, дурья твоя башка. Она зовёт тебя, потому что со своими ей скучно, она их всех наизусть знает, как ты те записи, — а тебя не знает. И себя рядом с тобой, похоже, тоже не знает. Вот за этим и зовёт.

* * *

До рассвета оставался час, когда Сэт спустился к нижнему залу — длинному низкому строению у самой кромки купола, там, где Эвала, обмелев, лизала бетонную набережную и тянуло сыростью и водорослью. Здесь, у воды, Академия держала старые тренировочные арены, которыми клановые брезговали. Песок тут был не привозной белый, а серый, местный, незримые системы против увечий на поколение старше тех, что наверху, и срабатывали, говорили, с запинкой. Зато сюда не заглядывал никто. Сэт понял её выбор, Лисса не пряталась от боя — она пряталась от чужих глаз, потому что выйти при свидетелях против приютского пятого кю значило для наследницы Наоке уронить себя второй раз за неделю, а второго раза клан ей не простит.

Она уже была там, стояла в центре серого круга, одна, в простом тренировочном комбинезоне, без клановых цветов, и разминала запястья скупыми точными движениями, от которых веяло не разогревом, а отсчётом, будто внутри у неё тикал метроном, и она просто сверяла с ним тело. Свет ещё не встал, и в синеватом полумраке её было видно не столько глазами, сколько тем чутьём, что включалось у Сэта само. Тонкая, собранная, вся стянутая к одной оси, как стрела, уже лежавшая на тетиву, но ещё не пущенная.

— Пришёл, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думала, не придёшь.

— Думал не приходить.

— И почему передумал? — Теперь она повернулась, и холодное гладкое лицо её было ровно таким, каким он запомнил его на белом песке — маска, за которой ничего не прочесть, кроме того, что под маской что-то есть. — Целителя не вижу. Это хорошо. Значит, понял, зачем я звала.

— Не понял, — честно сказал Сэт. — Но пришёл.

Что-то в её лице дрогнуло — не улыбка, до улыбки было далеко, а так, тень движения у самых губ, какую заметил бы не всякий. Сэт заметил. Он вообще теперь замечал в ней всё, и это было и страшно, и почему-то привлекательно.

— Правила простые, — сказала Лисса, отступая на свою сторону круга. — Без Унда в полную силу — у тебя его всё равно нет, а я бить тебя по-настоящему не собираюсь. Касание корпуса — очко, три касания — конец. Системы тут дряхлые, увечить себя по-крупному не дадут, но синяков нахватаешь, так что не геройствуй. И вот ещё. — Она