Рыцари Эволюции - Константин Каин

помолчала, и в ровном голосе впервые прорезалось что-то живое, почти злое. — Не поддавайся мне и не жалей. Если я пойму, что ты бережёшь меня, как все они берегут, — уйду и не вернусь. Мне это дома достаётся вдоволь.

— Я не умею жалеть в бою, — сказал Сэт, и это было правдой, жалость в драке была роскошью, которой в детдоме не выдавали.

— Посмотрим.

Серый круг под ногами слабо засветился, признавая бойцов, и где-то в дряхлой утробе арены щёлкнуло, разрешая.

Она ударила сразу — без замаха, без оклика, без того церемонного кивка, которым клановые открывают показательный бой. Вот она была на своей стороне круга, а через долю мгновения оказалась вплотную, и Сэт ощутил касание раскрытой ладони у себя под левым ребром раньше, чем успел подумать о том, чтобы двинуться.

— Раз, — сказала Лисса, уже снова отступив на исходную, и в голосе её не было торжества, только сухая отметка. — Ты слишком долго думаешь. Думать будешь дома, здесь думать поздно.

Сэт промолчал. Бок ныл — не от удара, удара почти и не было, а от стыда, который он давно научился глотать, не подавая виду. Он не злился на неё, он смотрел на то, как она встала: вес на переднюю ногу, плечи опущены, руки низко, и всё в ней по-прежнему стянуто к той же оси, и метроном внутри неё, который он почти слышал, отсчитывал ровно, без сбоев.

Она пошла снова. На этот раз Сэт не пытался успеть за рукой — успеть было нельзя, он понял это с первого касания, рука её приходила оттуда, где её ещё не было. Он смотрел не на руку, а на ту ось, на плечи, на то, куда она перенесёт вес перед тем, как метнуться. И за миг до того, как она сорвалась с места, дальнее от него плечо её ушло чуть вниз, почти неуловимо, на волос, под скрытый разгон, и Сэт, не успев додумать, что делает, шагнул не от неё, а ей навстречу, в тот зазор, где её ещё не было, но где она вот-вот собиралась оказаться.

Они столкнулись. Не он её достал и не она его — оба разом, его плечо в её предплечье, и впервые за бой Лисса не прошла сквозь него, как сквозь воздух, а отлетела на полшага, сбитая с оси, и в гладком лице её метнулось живое, острое чувство изумления.

— Так, — выдохнула она, выправляясь. — Уже теплее.

* * *

Дальше было хуже и лучше одновременно.

Хуже — потому что она перестала жалеть. Поняв, что приютский не намерен валиться от первого касания, Лисса убрала ту снисходительную ровность, с какой начинала, и пошла всерьёз, насколько позволяли правила, и касания посыпались одно за другим: под ребро, по плечу, вскользь по скуле — не больно, выверенно, как ставят галочки. Сэт собирал их и не падал. Он давно умел не падать — это было едва ли не единственное, что он умел по-настоящему хорошо, потому что в детдоме того, кто упал, добивали, а того, кто стоял, рано или поздно оставляли в покое.

Лучше — потому что с каждым касанием он читал её всё яснее. Тем местом под глазами, что включалось само и которому он давно перестал удивляться, он различал в ней течение заёмной силы, как она поднимала свой Унд перед рывком, как сила сбегалась к ногам и плечам, и за полмгновения до того, как Лисса срывалась с места, в этом течении возникала крохотная заминка, вдох перед прыжком, тень той самой привычки, какую он вчера высмотрел в чужой записи у Чджа. Она опускала заднее плечо, совсем чуть-чуть, под разгон.

Он не успевал этим пользоваться, она была слишком быстра, в семь раз быстрее его, и где он только собирался шагнуть, она уже била, но он копил отметки, незримые другим микро-движения. Складывал, как складывал чужие ошибки все эти годы перед экраном: вот здесь она любит уходить вправо, вот так она дышит, когда довольна, а так когда раздражена тем, что бой затягивается дольше приличного. Он не дрался с ней, он её читал, ход за ходом, ошибку за ошибкой, как читают живого человека, а не схему, — ровно так, как сказал вчера Ледяному и сам тогда не до конца поверил, что это правда.

— Два, — сказала Лисса, доставая его в плечо, и тут же, без паузы, без вдоха, метнулась снова, в то самое третье касание с той же ноги, которым кончала всякую свою связку.

И Сэт ждал его. Впервые за весь бой он не догонял — он ждал, заранее, в том месте, куда она двигалась. Когда заднее плечо её ушло вниз под разгон, он уже стоял в зазоре, и её рука, идущая в его корпус, встретила пустоту, а его раскрытая ладонь легла ей под ключицу — не ударом, касанием, как требовали правила, — и замерла.

Тишина — светящийся круг отметил касание тихим щелчком.

Они стояли вплотную, и Сэт чувствовал на лице её дыхание, частое, сбитое, совсем не то ровное, отсчитанное, с каким она начинала бой. Глаза у неё были близко, и в них больше не было маски, в них стояло чистое, ничем не прикрытое изумление человека, которого только что прочли насквозь — впервые в жизни, должно быть, прочли, потому что наследницу Наоке с трёх лет учили, как остаться непрочитанной.

— Как, — сказала она тихо. Не вопрос даже — выдох. — Ты в семь раз медленнее меня. Ты не должен был там оказаться. Там не успеть.

— Я и не успевал, — так же тихо ответил Сэт, не отнимая ладони, потому что отнять её было бы как разорвать что-то, чего он не понимал, но чего почему-то не хотел рвать. — Я не догонял тебя. Я тебя ждал. Ты перед рывком роняешь заднее плечо. Всегда. И третье касание у тебя всегда с одной ноги. Я просто пришёл туда раньше тебя.

Она отступила — резко, будто обожглась, — и впервые за всё утро Сэт увидел на её лице не маску и не изумление, а что-то третье, незнакомое, что узнает много позже — это был голод. Голод человека, всю жизнь дравшегося против зеркал и вдруг встретившего того, кто не зеркало, который читает чужие зеркала и ломает их.

— Покажи, — потребовала она. — Плечо. Покажи, как я его роняю. Меня этому никто не говорил. Меня учили лучшие наставники клана, и никто, ни один, за пятнадцать лет…

— Они не смотрели, — сказал Сэт. — Они тебя ставили. Учили, как