Рыцари Эволюции - Константин Каин

От двери донеслось нервное:

— А меня возьмёте? Ну, посмотреть. Я тихо. — Это был Лук, нескладный, вечно будто извиняющийся за то, что занимает место в пространстве. Он мялся на пороге с миской каши, прибившийся к их столу с самого первого дня по той простой причине, по какой к огню жмутся озябшие. — Я просто… ну, вы тут все умные, а я рядом постою. От меня в F7 всё равно толку с гулькин нос.

— Стой, — разрешил Токей, не оборачиваясь. — В F7 толк меряют не Ундом. Тут все, кто не вписался. И горды этим, ага. — Он хлопнул Сэта по здоровому плечу. — Готово. Завтра опять к ней пойдёшь?

Сэт кивнул, и в груди опять шевельнулось то же, чему он не доверял до конца. Он не сказал друзьям главного — что Лисса взяла с него слово молчать, что узнай клан, и обоим конец, не сказал и сам себе не до конца признался, отчего так тянет назад, к серому кругу у воды, к холодному лицу, на котором он впервые в жизни увидел, как трещит маска. Он просто кивнул и стал натягивать куртку.

И тут под потолком ожил ровный, безличный голос Эйро, распорядительного ИИ Академии, тот, что одинаково буднично объявлял и обед, и тревогу:

«Вниманию послушников всех Путей. Через десять дней начинается сезон сквозных испытаний. Каждому надлежит пройти проверку не только по своему Пути, но и по четырём чужим. Явка обязательна. Уклонившиеся теряют кю».

В комнате стало тихо. Токей перестал собирать склянки, Судзу подняла бровь, а Лук, бедный Лук, побледнел так, что веснушки на нём проступили, как сыпь, и пролепетал то, что подумали, должно быть, все четверо разом:

— По четырём чужим? Это как же… Боль — против Силы? Я ж… я ж и по своей-то еле тяну.

Сэт ничего не сказал. Он стоял с курткой в руках и думал не о Силе и не о Стремительности — думал о том, что через десять дней его, прятавшегося всю жизнь по задним скамьям, выставят на всеобщее обозрение по всем пяти Путям сразу, на виду у целой Академии, у кураторов, у клановых, у Джеймса Съенто-Пачина. Прятаться больше не дадут. И где-то под этой ясной, холодной тревогой тлело, против всякого здравого смысла, что-то очень похожее на нетерпение.

* * *

На верхней галерее, у клановых окон, часом раньше стоял человек и смотрел вниз, на воду, на двоих, расходящихся в рассветном сером. Стоял спокойно, заложив руки за спину, с тем ровным, ничего не выражающим лицом, какое бывает у того, кто привык наблюдать и не торопиться. Джеймс Съенто-Пачин любил рассвет — в этот час Академия спала, и видно было то, чего днём не разглядеть за толпой.

А разглядеть нынче утром было что: наследницу Наоке, тайком, без свидетелей, сходящую с приютским с задней скамьи. Джеймс не улыбнулся, он вообще улыбался редко. Просто отметил увиденное, аккуратно, как отмечают ход в долгой партии, и убрал на потом. Спешить ему было некуда, спешат те, у кого мало ходов, а у Джеймса Съенто-Пачина ходов было в достатке.

От автора:

Друзья, если вам понравилось, не забывайте ставить лайки, добавлять книгу в библиотеку, писать комментарии.

Глава 8

'Слабый бережёт себя и потому остаётся целым и пустым.

Сильный тратит себя и потому пустеет иначе'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

К встречам на рассвете Сэт привык быстрее, чем привыкал к чему-либо в жизни, и это само по себе должно было его насторожить, потому что всему хорошему он привык не доверять.

Десять дней до сквозных испытаний таяли, и каждое утро, пока Академия спала, он спускался к нижнему залу у воды, и каждое утро Лисса уже была там — стояла в центре серого круга и разминала запястья тем же скупым отсчётом, будто и не уходила вовсе. Они не говорили лишнего. Они дрались, потом разбирали, потом снова дрались, и серый рассвет за куполом понемногу вставал, и вода из чёрной делалась оловянной, а после розовой, и в этот час они расходились — она наверх, он вниз, — пока кто-нибудь не успел их увидеть.

И всё-таки кое-что менялось, медленно, так, что ни он, ни она не назвали бы это вслух.

На третье утро Сэт впервые достал её дважды за бой — это не было то случайное первое касание, а по-настоящему, прочитав наперёд две связки из трёх. Лисса не разозлилась. Она остановилась посреди круга, тяжело дыша, и долго смотрела на него тем голодным, цепким взглядом, какого он у неё не знал прежде, а потом сказала: «Ещё раз. Медленно. Покажи, где ты увидел». И он показал — как умел, спотыкаясь, заходя с середины, — где у неё перед второй связкой сбивается дыхание и где она по привычке смотрит туда, куда сейчас ударит, на пол-удара раньше, чем надо. Она слушала, не перебивая, с тем же напряжённым вниманием, с каким, должно быть, в детстве слушала родовых наставников, и Сэт с тихим изумлением понял, что наследница Наоке, у которой было всё, чего у него никогда не водилось, сейчас учится у него, у приютского пятого кю, тому, чему её не научили лучшие в клане.

В то утро бой шёл иначе, чем в первые дни. Лисса вышла злая — не на него, на себя, на ту привычку ронять плечо, которую он в ней вскрыл и которую она третьи сутки силилась изжить, но не могла. Она пошла на него без разминки, сразу в полную скорость, какую позволяли дряхлые системы, и серый круг под её шагами смазался в одно росчерк-движение. Сэт не видел руки — рука приходила оттуда, где её ещё не было. Он не пытался её видеть. Он смотрел чутьём под глазами, тем местом, что включалось само, на течение направленной силы в её Ундах, на то как сила сбегалась к ногам перед рывком, как на самом конце разгона у неё всякий раз дёргалось вверх правое плечо — новая привычка, наросшая взамен старой, которую она давила. Он шагнул не от неё, а в этот дёрг, в зазор, оставленный новой её поправкой, и раскрытая ладонь его легла Лиссе под локоть прежде, чем удар дошёл до цели.

— Раз, — сказал он тихо.

Она отлетела, выправилась, и в гладком