Рыцари Эволюции - Константин Каин

слабого, который вышел, зная, что проиграет, и всё равно вышел, — такого не трогают. Я сам всю жизнь прятался, Лук, я это лучше тебя умею. И вот что скажу, спрятаться один раз легко, а потом всю жизнь прячешься, и тебя всё равно находят и бьют, потому что прячущегося бить безопаснее всего. А выйдешь раз — и в следующий уже не так страшно. Выйди. Проиграй стоя. Это, оказывается, тоже можно.

В F7 стало тихо по-другому — не от тревоги, а от того, что бывает, когда кто-то скажет вслух нужное. Лук поднял на Сэта глаза, веснушчатые, полные собачьей какой-то благодарности, и ничего не сказал, только кивнул и, кажется, впервые за вечер донёс ложку до рта.

Токей глянул на Сэта поверх стола долгим взглядом и хмыкнул:

— Глядите-ка. Приютский-то у нас речи говорить выучился. Месяц назад от тебя двух слов было не добиться, а теперь целителя поучаешь да Лука с того света вытаскиваешь. — В голосе его не было насмешки, была всё та же тихая, чистая радость за другого, что Сэт впервые разглядел у него после Чджа. — Это она тебя, что ли, разговорила? Наоке-то?

— Чджа, — сказал Сэт и, подумав, честно прибавил: — И она. Да и вы.

* * *

В ночь перед сквозными испытаниями Сэт не спал — не от страха, спать ему мешало не это.

Он лежал на узкой койке F7, слушал, как ровно дышит Токей, как капает где-то в коридоре старая труба, как далеко внизу ворочается Эвала, и думал обо всём разом. О Лиссе и её капкане, о Джеймсе, который копит и ждёт, о четырёх чужих Путях, на которых его выставят дураком, и о пятом, своём, где Чджа велел показать всё один раз, так, чтобы запомнили. И о словах Ледяного — про то, что у воды стоят и другие, и про то, что в нём поднимется то, чего он не звал.

Он поднял руку в темноте и посмотрел на ладонь — тем чутьём, что включалось само. И увидел, как всегда, тонкое течение под кожей, силу, бегущую по Ундам, по каналам меридианов, он видел это сколько себя помнил и сколько помнил — считал двумя своими уродствами вместе с огнём. Но сегодня, в темноте, перед испытаниями, ему впервые пришло в голову не то, что он урод, а другое, тихое, от чего сделалось не по себе, а что, если это не уродство? Что, если Лисса права, и Чджа прав, и Судзу со своим цепким холодным любопытством права, — и то, чем он видит, и то, что в нём поднимается без зова, и есть его настоящее, единственное своё, выросшее в нём за тысячу бессонных ночей не зря?

Он не нашёл ответа. Он вообще редко находил ответы по ночам — ночь была для вопросов. Но впервые за восемнадцать лет вопрос этот не пугал его, а звал куда-то вперёд, в серый рассвет, на чужое поле, где завтра его выставят слабым, и где он, может быть, окажется не последним.

За стеной перестала капать труба, и в наступившей тишине Сэт услышал собственное сердце, ровное и спокойное, как метроном Лиссы, и под этот ровный счёт наконец уснул — впервые на своей памяти не прячась от завтрашнего дня, но и не торопя его.

Глава 9

«Кто не отворачивается от боли, тот рано или поздно увидит её устройство. А кто увидел устройство, тому уже не разучиться видеть».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Сквозные испытания развернули в Зале Восхождения — том самом, где присваивают ранги, — и уже по этому Сэт понял, что дело затевалось всерьёз, ведь на показ клановой удали не отвели бы зал, в котором кю и даны делаются официальными перед лицом всей Академии.

Трибуны были полны. Кураторы Путей сидели на возвышении, и Сэт, привычно вжавшись в дальний край скамьи для испытуемых, отыскал среди них знакомые лица: Синкая, профессора Боли, усталого и тихого, как всегда, Окабэ, куратора, что зачислил его, тот сидел у самого края, будто на отшибе, и веяло от него прохладой, как от воды, и Ледяного Чджа, чьё бесцветное лицо не выражало ровно ничего. Лиссу он отыскал среди клановых испытуемых — она стояла прямая, собранная, в цветах Наоке, и ни единым движением не показала, что знает его, как они и условились. И Джеймса тоже нашёл — тот сидел вполоборота, спокойный, заложив руки, и смотрел не на арену, а будто сквозь неё, и от этого взгляда Сэту делалось неуютнее, чем от целой трибуны.

Порядок испытаний был тот, что и предрекал Чджа, каждого послушника прогоняли по всем пяти Путям, ставя против него мастеров-кураторов или старших учеников, и ждали не победы, ждали, как испытуемый держится на чужой земле. Сэта вызвали в середине, когда зал уже устал и заскучал. По рядам, едва назвали его имя и Путь, пробежал тот нехороший шепоток с нервным смешком, каким народ всегда встречал Путь Боли, — проклятый Путь, пятый кю, приютский, чего на него и смотреть.

* * *

Сила была первой, и была она ровно такой, как сулил Ледяной.

Против Сэта поставили старшего ученика Пути Силы — широкого, литого парня с гербом, чьё имя Сэт не запомнил, потому что запоминать было незачем, всё в этом парне было предсказуемо, как страница учебника, по которой его и натаскивали. Зал ждал, что приютского снесут одним ударом, и приютского, по совести, и правда стоило бы снести.

Сэт не стал толкаться. Толкаться было нечем — на Силе у него не было ни Унда нужной глубины, ни выучки, ничего. Он сделал то единственное, что велел Чджа — читал бьющего и не давал себя сломать. Силач шёл прямо, всем весом, привыкший, что перед его напором отступают. Сэт не отступал и не упирался — он смотрел, под глазами, как сила собирается у парня в плечах перед ударом, и за миг до удара уходил ровно настолько, чтобы напор прошёл вскользь, в пустоту, и литая туша по инерции проваливалась вперёд, теряя на долю мгновения опору, раз, другой. В ответ Сэт не бил, бить было нечем, всё равно пробить такого соперника не смог бы. Он просто не ломался и заставлял силу бить мимо, и зал, пришедший смотреть, как приютского снесут, понемногу замолкал, потому что приютского не сносило.

Кончилось тем, что силач, взбешённый тем, что не может достать тщедушного пятого кю, пошёл в последний, отчаянный замах — со