Рыцари Эволюции - Константин Каин

тебя обставит любой клановый, у кого с детства считалка вместо головы. Тебя поставят рядом с теми, кого с пелёнок натаскивали по родовым учебникам, и рядом с ними ты будешь смотреться ровно тем, кем тебя и считают, — ошибкой, забредшей не на свой Путь. И вот тут, — куратор повернулся к нему, и в бесцветных глазах мелькнуло что-то жёсткое, почти злое, — вот тут решится, кто ты. Потому что слабого, который прячет слабость, презирают тихо, а слабого, который выходит на чужое поле, зная, что проиграет, но всё равно выходит и думает как ему выступить лучше, такого начинают бояться. Не за силу. За то, что он не отворачивается.

Сэт молчал, и под ровными словами Чджа в нём отзывалось что-то очень знакомое, давнее, — будто куратор пересказывал ему его собственную жизнь, которую Сэт прожил, не сумев назвать словами.

— Тебе не выиграть эти испытания, — продолжал Чджа. — И не пытайся. Дурак на чужом Пути тщится показать силу, которой нет, и оттого смешон вдвойне. Ты покажешь другое. На Силе — не толкай, читай толкающего и не дай себя сломать. На Стремительности — не догоняй, жди, как ты, говорят, научился ждать кое-кого у воды. — Он сказал это ровно, не меняясь в лице, и у Сэта оборвалось внутри — Чжа тоже знает. Откуда — неизвестно, но Ледяной знал и предупреждал, не предупреждая. — На Разуме — не считай быстрее, считай дальше. А на своём Пути, на Боли, — там покажи им всё. Один раз. Так, чтобы запомнили. Чтобы те, кто на четырёх чужих Путях смеялся над тобой, на пятом замолчали. Понял замысел?

— Понял, — сказал Сэт в третий раз за эти дни.

— И ещё. — Чджа сцепил руки за спиной. — Огонь.

Сэт вздрогнул, об огне он не говорил никому — об огне, что мелькнул в нём на вступительном, на Пути, где гореть нечему, об огне, что — он один это и знал — на показательных украдкой качнулся вбок, к трибунам, к чужим взглядам, будто тянулся к смотрящим. Об этом он не говорил даже Токею.

— Я не велю тебе его прятать и не велю показывать, — сказал Чджа медленно, и впервые за всё знакомство в голосе его прорезалась не холодность, а что-то вроде осторожности, какую испытывают перед глубокой водой. — Я о другом. Когда тебя загонят на испытаниях в угол, а тебя точно загонят, для того их и затевают, — в тебе захочет подняться то, чего ты сам не звал. Я видел это в тебе с первого дня, потому, может, и взял. Так вот. — Он глянул в упор. — Что бы в тебе ни поднималось — не пускай его наружу на людях. Не из страха. Из расчёта. То, чего не понимают, сперва боятся, а после спешат убрать, тихо и заранее, пока оно не выросло. Голову, которую нечем защитить, я тебе уже называл приманкой, — так вот огонь приманка во сто крат опаснее. Держи его при себе, пока не вырастешь настолько, чтобы за него не попытались тебя тихо убрать. Это всё. Свободен.

Сэт пошёл к двери, и у самого порога Чджа добавил, буднично, как о погоде, тем же тоном, каким в прошлый раз велел додумать про сундуки:

— И не води к воде проклятый Путь к старой крови, Миккон. Не потому, что нельзя. Потому что это видят не только Съенто-Пачины. — Чжа чуть помедлил. — У воды, бывает, стоят и те, кому до вас обоих куда больше дела, чем кажется.

Сэт замер на пороге. Он хотел спросить — кто? о ком? что Ледяной знает такого, чего не знает он сам? — но Чджа уже отвернулся к погасшему столу, и спина его ясно говорила, что разговор окончен.

* * *

В F7 о сквозных испытаниях говорили вполголоса, как говорят о неминуемой непогоде, которую не отменить, а только перетерпеть.

За общим столом, щербатым и древним, как всё в седьмом корпусе, собралась в тот вечер вся их компания. Токей крутил в пальцах дедову бусину, Судзу не отрывалась от планшета, Лук возил ложкой в остывшей каше, не ел, и даже всегдашний гомон F7 — корпуса тех, кто не вписался, и горд этим, как было выведено на стене у входа, — приутих.

— Я тут прикинул, — сказал Токей, и по тому, как он это сказал, было ясно, что прикинул он невесело. — Нам, помощникам, на сквозных хуже всех. На своём Пути я что? Я держу других. А на испытании я один, держать некого, а себя самого мне держать нечем — Помощь в себе не циркулирует, это любому первогодке известно. Меня по четырём чужим Путям выставят, и по пятому, по своему, тоже, считай, голым, потому что весь мой дар в том, чтобы кого-то рядом подпереть, а рядом никого не поставят. — Он усмехнулся, без обиды, привычно. — Идеальная поддержка, говорят про нас. Идеальная-то идеальная, а как одного — так и поддержать некого, и оттого вроде как и нет тебя вовсе.

— На Разуме ты вытянешь, — обронила Судзу, не поднимая глаз. — Расчёт у тебя для целителя приличный. На Помощи — само собой. На прочих трёх провалишься, но провалишься красиво, без позора, за тобой клана нет, спросу меньше. — Она перевернула планшет экраном вниз, что делала лишь когда говорила всерьёз. — Мне проще. На Разуме я обставлю весь курс, кланового и бесклановного без разбору, потому что считать меня учила нужда, а их — гордость, и нужда учит злее. На четырёх телесных Путях я ничего не покажу и не собираюсь, латать и толкать — не моя задача, моя задача — знать, кто, когда и зачем это делает. Пусть смеются. Я свои переменные знаю. А кто смеётся над тем, чего не считал, тот сам и есть непросчитанная дурость.

— Тебе хорошо, — тоскливо протянул Лук. — А я… я ж и по своей Боли еле-еле, пятый кю, почти как Сэт, только Сэт хоть драться выходит, а я и выйти боюсь. Меня на Силе пришибут, на Стремительности затопчут, на Разуме засмеют, на Помощи… — он совсем сник, — на Помощи я даже не знаю, что делают. Меня же выгонят, да? Уклонишься — теряешь кю, а у меня и так последний. Куда мне ниже-то.

— Не выгонят, — сказал вдруг Сэт, сам не ожидав от себя, что заговорит. — На сквозных не выгоняют за то, что слабый. Выгоняют за то, что не вышел. Чджа объяснял. — Он помолчал, подбирая слова, потому что говорить вслух, да ещё чтобы утешить, он умел плохо. — Слабого, который прячется, презирают, а