Рыцари Эволюции - Константин Каин

— А мне всю жизнь не давали спрятаться, — отозвалась Лисса, и в ровном голосе её мелькнула давняя горечь. — Наследница Наоке у всех на виду с трёх лет, каждый шаг на свету, под ровный счёт клана. — Она усмехнулась криво. — Вот и выходит, что тебя прятали, меня выставляли, а маемся мы об одном и том же. Тебя тянет назад в тень, меня — хоть раз постоять там, где не смотрят. Может, поэтому и сходимся тут, до света, где на нас не смотрит никто.

Сэт молчал, потому что она сказала то, чего он сам не сумел бы назвать, а врать или отговариваться при ней не получалось. Это уже были их негласные правила. Серый рассвет вставал за куполом, вода внизу из чёрной делалась оловянной, и в этот час их и вправду не видел никто — только они друг друга, и оттого, может, видели лучше, чем кого-либо в своей жизни.

— Будь осторожен с этой заметностью, Миккон, — сказала Лисса, и голос её снова стянулся в ровную нитку. — Я выросла на свету и знаю, чем он опасен. Когда на тебя смотрят все, обязательно найдётся тот, кто смотрит прицеливаясь. — Она помолчала. — Джеймс не из тех, кто бьёт первым, он из тех, кто ждёт, пока ты вырастешь настолько, чтобы тебя стоило срезать, а ты, кажется, как раз дорастаешь. Поторопись стать сильным. Заметным ты уже стал, так что теперь это гонка на выживание.

* * *

Девушку он впервые увидел на занятии Синкая, через несколько дней после испытаний.

Курс Эволюции у Пути Боли был маленький — Боль малочисленна, на Путь, где рост медленнее всего, шли немногие, — и Сэт давно знал в лицо каждого из своей жалкой горстки: вечно нервного Лука, двух молчаливых братьев с дальней резервации, ещё троих, державшихся особняком. Так что новенькую он заметил сразу, едва вошёл, и заметил не глазами — тем, другим, что включалось само — рядом с привычными течениями чужой силы появилось новое, незнакомое, и оно было странным.

Она сидела с краю, отдельно ото всех, маленькая, худая, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом, которое Сэт сперва принял за спокойное, а потом понял, что не спокойное — застывшее, как застывает лицо у того, кто давно научился ничего им не показывать. Он знал это выражение — сам носил такое восемнадцать лет.

— Юки, — представил её Синкай классу тихо, без церемоний. — Переведена с дальней резервации. Путь Боли. Прошу любить и жаловать, хотя впрочем, на нашем Пути это просьба заведомо невыполнимая, так что просто не трогайте. — Усталая, привычная его шутка, на которую никто не засмеялся.

Урок в тот день Синкай вёл о пределах тела — о том, докуда послушник Боли может тянуть свою силу, не сорвавшись, — и под конец, как с ним бывало, ушёл в сторону от учебника, в те тихие свои оговорки, за которые его и считали чудаком.

— Вам говорят, что тело — это предел, — произнёс он, глядя поверх голов, в стену, будто там было написано что-то, видное ему одному. — Дальше тела не шагнёшь, не обживши его, и это правда для тех, кто не пробовал границы на прочность. — Он помолчал. — А кто пробовал преодолеть границы по-настоящему, всем своим естеством, до края, тот однажды замечает — край-то подаётся. Не всегда и не для всех, но подаётся. Тело твёрже мысли, мысль твёрже мира — так нас учат, и так удобно думать. — Усталые глаза его на миг остановились на Сэте и тут же ушли. — А бывает наоборот, бывает, мир оказывается мягче, чем кажется тем, кто не сделал миру ни одного вызова. Запишите, нет, не в тетрадь, просто запомните, когда-нибудь пригодится. — И, спохватившись, вернулся к пределам тела, к тому, что положено, оставив класс в недоумении, а Сэта с ещё одним зерном, легшим рядом с прочими.

Странным в новенькой было вот что — её течение силы то всплывало, то снова пряталось. Сэт смотрел на неё своим особым зрением весь урок и не мог понять — Унды её словно мерцали, проступали ясно и тут же истаивали в туман, делались зыбкими и неверными, будто кто-то держал её энергию не крепко, а сквозь сон. Он никогда такого не видел. У всех — у Лиссы, у Токея, у мастера на испытаниях — оно лежало плотным руслом, а у Юки расплывалось по краям, как отражение, если тронуть воду.

После урока он, сам не зная зачем, задержался. Юки собирала вещи медленно, последней, явно дожидаясь, пока класс схлынет, — старая повадка тех, кто привык выходить, когда никого нет, чтобы не толкаться, не попадаться никому на глаза, не быть. И когда они остались вдвоём, она вдруг подняла на него застывшее лицо и сказала ровно, без вопроса:

— Ты на меня весь урок смотрел. Не глазами.

Сэт замер.

— Не бойся, — продолжала она так же ровно, разглядывая его в упор тёмными, слишком взрослыми для её лица глазами. — Я тоже так умею. Чуть-чуть. У нас на резервации это называли «дурным глазом» и за это били, я всегда думала, что я одна такая порченая. — Тень чего-то прошла по застывшему лицу и тут же ушла. — А ты, выходит, тоже видишь, как течёт. Тогда скажи мне, раз видишь, что со мной не так? Почему оно у меня как будто не до конца сформированное, как недопроявленное. Меня и сюда-то перевели потому, что на резервации не смогли понять, отчего я не расту, все растут, а я стою. Будто меня кто-то сдерживает.

— Не знаю, — сказал он наконец, честно. — Я такого не видел ни у кого: у всех течение плотное, а у тебя мерцает, истаивает по краям. — Он помолчал. — А болит у тебя как? На Пути Боли всё идёт через боль — ты её вообще чувствуешь?

Юки посмотрела на него долго.

— В том и дело, — сказала она тихо. — Не всегда. Иногда как все, а иногда трону горячее или порежусь — и не сразу пойму, моя это рука или нет. Будто меня саму то включают, то выключают. — Застывшее лицо её на миг дрогнуло, и из-под него проступило что-то очень детское, испуганное. — Ты только не говори никому, ладно? А то опять решат, что порченая. Я устала быть порченой. Я просто хочу понять, что со мной.

— Не скажу, — сказал Сэт. И, подумав, прибавил то, чего ему самому когда-то так не хватало услышать: — И ты не порченая. Я тоже всю