Рыцари Эволюции - Константин Каин

Юки молчала, разглядывая его, будто взвешивала его слова, как монету проверяют на зуб.

— На резервации был один старик, — сказала она наконец, тихо, словно через силу. — Древний совсем. Он говорил странное, будто таких, как я, раньше не выкидывали, не списывали со счетов, а берегли, что недопроявленные, мол, ближе к чему-то, чего остальные не видят. Его за это считали выжившим из ума, и меня заодно. — Она пожала худыми плечами. — Я не верила, ведь кому хочется быть тем, кого опасаются вместо того, чтоб любить. Но ты вот тоже видишь не глазами и не откидываешь эту способность. — Тёмные глаза её на миг блеснули чем-то незастывшим. — Может, старик и не совсем спятил.

— Может, — сказал Сэт и не стал обещать большего, потому что обещать не умел и не любил. — Пойдём. У нас в F7 за столом место есть. Там все… ну, такие, кто не вписался, и никто никого не зовёт порченым.

И Юки, помедлив, пошла за ним — последней из класса, как привыкла, но впервые, кажется, не одна.

* * *

Странности на этом не кончились — напротив, будто новенькая принесла их с собой.

Через день после её появления в учебной симуляции случился сбой. Сэт был там — отрабатывал с Луком связки на тренажёре боя, в той самой дополненной реальности, какой Академия растила послушников, не калеча их по-настоящему, и в какой-то миг, на краю смоделированного поля, там, куда не смотрел никто из бойцов, уловил тем чутьём, помимо глаз, нечто, чего в симуляции быть не могло — течение без источника. Сила, ничья и бесхозная, клубилась у самой кромки поля, где модель делалась реже и беднее, потому что туда никто не глядел, и в этом клубящемся ничьём течении проступали и тут же истаивали смутные формы, не доведённые до конкретики, эфемерные, как недодуманная мысль.

Он застыл, и Лук, не разобравшись, въехал ему локтем под рёбра — симуляция отметила касание, и видение пропало, стоило Сэту перевести взгляд, обычный, глазами, как кромка поля сделалась снова ровной, пустой, штатной.

— Ты чего застрял? — пропыхтел Лук. — Я ж тебя достал, ты должен был уйти. Сэт? Ты белый какой-то.

— Видел? — спросил Сэт не своим голосом. — Там, у края. Туман, формы какие-то.

Лук обернулся, поморгал, пожал плечами:

— Не. Поле как поле. — Он встревожился. — Тебе плохо? После испытаний бывает, перенапрягся, говорят. Может, к Токею, пусть глянет?

К Токею он не пошёл — остался на тренажёре, когда Лук, потоптавшись, ушёл, и сделал то, чего делать не стоило, нарочно отвёл взгляд от центра поля к кромке, где модель делалась реже, и стал смотреть тем местом, что видело течение, долго, не мигая, пока в висках не заломило.

И кромка ответила. Там, где никто не глядел, штатная ровная пустота расходилась, как расходится туман, и из неё проступало то ничьё, бесхозное течение — не злое, не живое, просто неоформленное, как вода, не знающая берега. В нём вспухали и опадали смутные формы, недоведённые ни до чего, не то фигуры, не то тени фигур, рождавшиеся из самого того, что Сэт на них смотрел, и истаивавшие, едва он переводил взгляд. Чем дольше и пристальнее он глядел, тем плотнее они делались, тем ближе к чему-то определённому, а стоило отвлечься, и всё опадало назад, в зыбь.

Это было похоже, Сэт поймал себя на сравнении и сам ему ужаснулся, на то, как лепится фигура под рукой скульптора — пока смотришь и трудишься, она есть, отвернулся — потекла. Только здесь не было ни рук, ни скульптора, здесь был только его взгляд. И на один холодный, ясный миг Сэту показалось, что не машина сыплет глюками у кромки, а что-то другое, что у края, где мало смотрящих, мир и вправду беднеет, теряет края, ждёт, чтобы кто-нибудь досмотрел его до твёрдости. И что он, Сэт, сейчас этим взглядом нечаянно лепит то, чего без него тут не было.

Он отшатнулся, моргнул, и кромка схлопнулась в штатную пустоту.

Обслуга тренажёра, зевая, подтвердила то, что он и так знал — машина старая, у кромки модель «сыплется», ресурс подтягивают с запозданием. «Глюки оборудования, не бери в голову, послушник, тебе ж в центр поля, а не по углам шарить». И Сэт почти поверил — глюки так глюки, машина и впрямь была не первой свежести. Почти. Потому что в том ничьём, бесхозном течении у кромки было ровно то же, что в недопроявленной силе Юки, вещи, которым не хватало смотрящего, теряли края. И ещё потому, что глюк оборудования не делается плотнее оттого, что на него смотришь. А этот — делался.

Он не сложил тогда этих двух наблюдений в одно — не сумел, не было ещё чем складывать, — но оба легли в нём рядом, тихо, где-то в подсознании.

* * *

Вечером в F7 Юки сидела за их щербатым столом — молча, с краю, как привыкла, и Сэт видел, что Токей уже принял её по неписаному закону корпуса, не спрашивая, кто и откуда, поставил перед ней тарелку, придвинул, буркнул что-то насчёт того, что на Пути Боли все свои, и снова занялся склянками. Лук, обрадованный, что в F7 появился кто-то ещё более потерянный, чем он сам, опекал новенькую с неловким усердием. Одна Судзу разглядывала Юки поверх планшета цепко, как разглядывала всё новое.

— У тебя нестабильное течение, — сказала она наконец, без обиняков, как говорила всегда. — Я не вижу его, как Миккон, я считаю по косвенным признакам — по тому, как ты держишь ложку, как реагируешь на свет, на звук. У тебя сбоит обратная связь, то есть, попросту, мир до тебя доходит с перебоями. — Юки сжалась, привычно ожидая «порченой», но Судзу, против обыкновения, не вынесла приговора. — Это переменная, которую я пока не вычислила. — И помедлив добавила. — А я не люблю переменных, которых не знаю. — Снова помолчав, прибавила то, что у неё значило высшую степень приязни: — Так что я тобой займусь. Будешь моей задачей. Радуйся, я задачами не разбрасываюсь.

Юки, не понимая ещё, что её только что приняли, переводила взгляд с одного на другого — с Токея, молча подвинувшего ей хлеб, на Лука, на холодную Судзу, на молчаливого Сэта, — и застывшее лицо её понемногу оттаивало, проступало из-под маски, как проступает из тумана берег, когда