Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Протоиерей Андрей (Ткачев)

Я, конечно, человек гордый. И меня уязвило то, что у Симеона получилось то, что у нас никогда – я уже убедился – не получится. Он влияет на людей. Реально влияет. Стоит себе над землей, никуда с места не движется, а к нему приходят толпы, чтобы разрешить свои проблемы. Не только болезни, но и тоску, страх одиночества, беспомощность. Все то, от чего человек всегда страдал и, видимо, до конца страдать будет.

Еще, знаете, вот что я подумал. Повседневная жизнь, она ведь плоская. Полная победа горизонтальной координаты. У Тургенева Базаров[104] говорит, что на небо смотрит только тогда, когда ему чихнуть хочется. Мы все такие, и в этом смысле все – Базаровы. А Симеон, он дает нам вертикальную координату. На него реально, чтобы посмотреть, людям голову кверху задирать приходилось. Но это даже не всё.

Просто у него еще есть духовная вертикаль. Он Богу молился постоянно и как-то до того дошел, что ему стало безразлично все, что нас до жути пугает. Смерть, боль, голод, одиночество, отсутствие элементарных удобств. Буквально всё. Получается, что он – совершенно свободный человек. Не мы свободные со всеми нашими „демократическими“ выборами, телевизорами, банковскими карточками, а он, у которого ничего этого нет. Потому что, видимо, это и не надо.

Я искренне не понимаю, почему нам об этом в школе не рассказывали. Нет, понятно, что советская власть, идеология. Это было невозможно. Но про него и сегодня не рассказывают. Значит, табу на таких людях лежит более глубокое, чем советские установки. Какое-то общее табу, живучее при разных видах устройства общества. Тоже ведь интересно, правда? Про Есенина можно знать со школьной парты, со всеми его запоями и поломанными женскими судьбами. Про Стеньку Разина и кровь, им пролитую, можно знать. Да про кого угодно. А про Симеона нельзя. И не запрещено ведь, нет. А просто принято молчать.

Мой столп на участке – это мое личное чудачество. Я теперь даже физически понимаю, что столпничество в наше время невозможно. Как я узнавал у специалистов, оно и в древние времена было огромной редкостью. Просто мы же по определению странные, музыканты. Нас всегда подмывает выше всех залезть. Скрябин вон хотел через музыку, ни много ни мало, а миром править. „Поэму экстаза“[105] написал. А умер внезапно от прыща на губе. Ничего. Все знают, и никто не удивляется. И я всю жизнь хотел быть выше других. Только раньше я хотел, если честно, плюнуть кому-то на лысину из чувства превосходства. А теперь Симеон мне показал, что, если ты выше всех залез, ты всех любить должен и обо всех переживать.

Вот, пожалуй, и всё».

* * *

Таков, в несколько сокращенном виде, текст Сениного монолога. Музыкантов он может обидеть, школьных преподавателей – заинтересовать, но по большому счету это лишь «буря в стакане воды». Лев Толстой[106] ли в душевных муках уходит из Ясной Поляны, Гоголь ли сжигает второй том «Мертвых душ» – все это волнует незаинтересованного человека очень короткое время. Тем более газетная исповедь малоизвестного музыканта. Круги на воде от брошенного камешка вечно расходиться не могут. А вот что действительно тревожит человека, так это коллективные потрясения, вызванные эпидемиями или войнами. Каким-то образом мы убаюкали себя и сами себя убедили, что ничего такого в наш «просвещенный и технологичный век» быть попросту не может. Тем сильнее был коллективный страх, вначале от ковида, а потом и от войны. Впрочем, это мы несколько торопим события.

* * *

Ковид уже собрал первую жатву человеческих жизней и полностью переключил на себя общественное внимание во всем мире.

Ныне церковь опустела;

Школа глухо заперта;

Нива праздно перезрела;

Роща темная пуста;

И селенье, как жилище

Погорелое стоит, —

Тихо все. Одно кладбище

Не пустует, не молчит.

Поминутно мертвых носят,

И стенания живых

Боязливо Бога просят

Упокоить души их!

Эти пушкинские строки из «Пира во время чумы» в полной мере не воплотились, и слава Богу. Селенья не выглядели, как «погорелые». Но общие черты можно найти без труда:

Ныне церковь опустела;

Школа глухо заперта…

Церкви действительно опустели, и школы перевели обучение на онлайн. В храмах даже стали устраивать трансляции богослужений, как будто можно обедать по телефону или причащаться заочно. Там, где службы как-то продолжались, возникла практика протирания спиртом богослужебных сосудов, что сильно разделило духовенство во мнениях. Кладбища изрядно пополнились.

Михаил Булгаков вложил в уста своему Воланду[107] фразу о том, что «квартирный вопрос испортил москвичей», а в остальном они – обычные люди, какими были всегда. Вряд ли это правда. Москвичи прежних столетий во время всенародных болезней стремились больше молиться. Они собирались вокруг святынь, не имея понятия об опасности многолюдных собраний, и горе было тому, кто хотел бы их разогнать по домам. В 1771 году в Москве была эпидемия чумы. Московский архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский) во избежание скоплений народа и распространения эпидемии убрал от людей чтимую икону Богородицы на Солянке. Народ заподозрил архиерея в том, что у него веры нет, что он «ограбил Богородицу», и… Амвросий был растерзан в Донском монастыре. То есть если ты человек грамотный и хочешь людям пользы, то потрудись им объяснить свои действия. Иначе простой народ заподозрит тебя в чем угодно, и несдобровать тебе. Так было в конце восемнадцатого века.

В двадцать первом веке москвичи стали грамотнее в эпидемиологическом отношении, но и малодушнее в опасении за «себя любимого». Молиться они тоже стали меньше. Толпа все так же готова была растерзать человека, только теперь в зоне риска находились те, кто хотел собираться на молитву и посещать храмы. Это были уже другие москвичи, и изменения в них не сводились только к «квартирному вопросу».

* * *

В свое время в Венеции во время чумы появился и потом уже никуда не исчез образ «чумного» или «холерного доктора». Весь в черном от треуголки до плаща и обуви, этот лекарь носил характерную маску, похожую на клюв хищной птицы. В этом клюве помещались ароматические травы, чтобы фильтровать зараженный воздух. Окуренный ладаном, доктор появлялся в таком виде в домах больных для лечения, но скорее ассоциировался со смертью. В наше время имидж борцов с невидимой заразой был иным. Доктора лечебных ковид-корпусов