Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Протоиерей Андрей (Ткачев)

залившие алкоголем свои исторические раны и превратившие пьянство в черту национального характера. Не надо сразу грешить на русского мужика. Здесь он не чемпион. Шотландцы, например, с гордостью утверждают, что, если бы Господь Бог не надоумил их делать виски, они овладели бы земным шаром. Смирные чехи или разбитные ирландцы по статистике пьют больше всех в Европе. Наш Ломоносов[117] вернулся из Германии, крепко пристрастившись к алкоголю. И Лютер[118] говорил о немцах, что, если не проповедовать этим пьяницам о шнапсе и пиве, они и слушать вас не захотят. Правда, эти слова он потянул из второй главы пророка Михея[119], не указав на авторство. Но вот Шекспир[120] в «Гамлете»[121] записывает весь свой Туманный Альбион в остров отчаянных пьяниц. Еще спросите жителей Питера про «алкогольные туры» из Финляндии, и они много вам порасскажут о нравах неторопливых соседей.

И, по правде сказать, в определенные периоды истории под эту категорию подпадают почти все народы. Стоит ли удивляться, что в темную минуту жизни творческий человек потянулся к бутылке? Сначала просто для облегчения душевной боли, как за анестезией. Потом потому что вчера помогло. Потом потому что наметилась система, и система вроде рабочая. А потом… потому что человек банально втянулся и «забухал». И то, что это творческий человек, лишь облегчает процесс и усугубляет проблему. Потому что работяга просто пьет, а творческий человек пьет философски.

Иллюстрирую:

О’Генри стакан виски с лимонным соком считал непременным преддверием хорошего рассказа.

Гашек все, что написал, включая солдата Швейка[122], написал в пивной.

Ерофеев[123] из «Москвы в Петушки» ехал не столько на электричке, сколько на граненом стакане.

Буковски[124] отрывался от бутылки, только чтобы написать страницу, проблеваться или послушать музыку.

Продолжать или довольно?

Джек Лондон[125] погибал от алкоголизма. Фицджеральд[126] и Хемингуэй[127] тоже. И можно было бы смело пройтись, кроме Ерофеева, еще по литературе русской и советской, где мы вообще, не напрягаясь, набрали бы целый вытрезвитель известных людей, которыми можно было бы при желании заполнить зрительную арену в Лужниках.

Оставим в покое художников. Особенно бедного Пиросмани[128] и парижских импрессионистов с их абсентом и «третьим глазом», появляющимся от злоупотребления. А из людей музыки вспомним только Модеста Петровича Мусоргского[129]. И даже не его самого, а его портрет кисти Репина[130]. Этого будет довольно.

Довольно для того, чтобы понять одну интересную мысль.

Люди искусства пьют с претензией! Пьянство у них способно превратиться в ритуал или даже намеренное философское упражнение. Это у них уход в несознанку, в зазеркалье, с целью творческого обогащения и отчетливого презрения к действительности. На такое «умное саморазрушение» не всякий способен. Видимо, и сам Соломон не был чужд этой двусмысленной практики, потому что обмолвился: «Вздумал я в сердце моем услаждать вином тело мое и, между тем, как сердце мое руководилось мудростью, придержаться и глупости, доколе не увижу, что хорошо для сынов человеческих…»

Сеня нашел «кнопку удовольствия», или «кнопку снятия боли». То, что нажатием этой же кнопки открываются двери в нижние, самые мрачные этажи земного бытия, он пока во внимание не брал. Даже теоретически об этом вопросе не задумывался. Просто выпил все, что нашел в доме. На закуску пошли овощные консервации жены, припасы и то, что имелось в наличии в холодильнике. Потом запасы кончились, и пришлось идти в ближайший магазин, закрывая лицо шарфом наподобие маски. Отчасти потому, что медицинской маски у него не было, отчасти потому, что видок у него был тот еще. Пополнив запасы, Сеня «задраивал люки» и был готов никуда не выходить из дома, заливая водку в ту трещину, которая образовалась в его душе.

Да, в больницу он однажды поехал, но его к жене не пустили, уверив, что все идет как надо и скоро он увидит свою жену здоровой и невредимой. Таким образом, он ушел в некое антиподобие затвора и начал двигаться вниз по скрипучей лестнице деградации.

В этом состоянии его застал журналист Сергей.

* * *

Когда в доме раздался звонок, Сеня не сразу понял, что к нему пришли. Он отвык от этого звука и совсем отвык от чужих людей в доме. Потом, когда до него дошло, что кто-то пришел в гости, он накинул на плечи пальто и нехотя пошел открывать. За воротами его ждал Сергей.

– Заходи, – сказал Семен Иванович и пошел в дом. Сергей пошел за ним.

– Как вы…

– Опустился? – спросил Семен Иванович.

– Нет. Я хотел сказать «изменились».

– Я не изменился, – сказал Семен Иванович. – Просто… Короче. Есть будешь?

– В принципе, да.

– Опять «в принципе».

– Да. Буду.

– Хорошо.

Семен Иванович поставил на огонь кастрюлю с водой и достал пачку вермишели.

– Прости, сегодня пища холостяцкая будет.

– А где Ольга Павловна?

– Заболела она. Ковид в тяжелой форме. Меня к ней не пускают даже. А я вот – на хозяйстве. Сиротствую. Выпьешь?

– Вообще-то я не увлекаюсь. Но в принципе…

– Еще раз скажешь «в принципе», я тебя ударю.

– Простите.

Семен Иванович налил два по сто в две немытые кофейные чашки. Выпили не чокаясь.

– Сейчас закуска сварится. А ты чего пришел?

* * *

Собственно, Сергей пришел потому, что шеф прислал. Тот самый, который боялся, что за материал с Сеней его засмеют коллеги или устроят выволочку учредители. На удивление, и те и те материал съели. Мало того, облизнулись и попросили добавки. Только теперь в видеоформате. У каких-то тузов из мира телевидения, с которыми шеф Сергея тусовался, родилась идея вытащить Сеню на ТВ. Ни во что не верящие, но вечно держащие нос по ветру, эти люди прочувствовали необходимость «новой социалочки». Ну, чтоб там про веру чего-нибудь было, да из уст интересного человека, про «скрепы и традиционные ценности». Сеня подходил на ура. Только, зная его закрытость, возникала очевидная проблема: согласится ли он? И как узнать, согласится ли? Единственным, кто мог бы вытащить Сеню на контакт, был Сергей. Он и явился в очередной раз к Семену Ивановичу на правах уже не только однокурсника сына, но и как знакомый журналист. Явился с предложением Семену Ивановичу появиться на ТВ, в одном из бесконечных шоу, целиком слизанных у американцев и на добрую четверть заполняющих примитивный эфир главных каналов. О том, «на какой козе подъехать к Сене?», думал сейчас Сергей. Он действительно не пил, и от «сотки» на голодный желудок его чуть повело. Он