Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Протоиерей Андрей (Ткачев)

не верят». И случись тебе попасть в любую канцелярскую круговерть, как вежливые люди, с лицами, которых потом не вспомнишь, процитируют тебе названия подзаконных актов, заставят расписаться на каких-то бумагах и в общем заставят тебя ощутить себя внутри кафкианского «Процесса»[114]. Точно так же Йозеф К. в день своего тридцатилетия оказался фигурантом таинственного следствия, смысл которого никто не мог ему объяснить.

Таксист, то ли проникся к Сениной беде, то ли успел привыкнуть к своему позднему клиенту, а может, просто понимал, что Сеня все равно будет вызывать такси, никуда не уехал.

– Садитесь. Завтра поутру приедете. Сейчас все равно – дохлый номер.

И Сеня обреченно, как в лодку Харона[115] сел на заднее сиденье желтой машины, к которой тоже невольно успел привыкнуть за этот вечер и первую половину безумной ночи.

* * *

С недавнего времени люди стали строить так называемые умные дома. Это чтобы свет зажигался от звуков голоса хозяина, замки реагировали на отпечатки пальцев, возможно, чтобы унитаз рассказывал посетителю уборной смешные истории, уж я не знаю, что еще. Дело это представляется как последний писк технологических успехов, призванных обеспечить максимальный комфорт человеку. И что самое важное – чувство собственной значимости. «Я – в центре мира, и мир служит мне в ответ на звуки моего голоса, как домашнее животное или джинн, вышедший из бутылки и готовый служить новому хозяину». Все бы ничего, только сравнение с джинном таит в себе клубок неведанных проблем.

Джинн есть существо своевольное, возвращаться в бутылку наотрез не хочет и способен не только служить новому хозяину, но и огорчать его до невозможности. Какие фокусы вытворят умные дома со своими гордыми владельцами и с какими ранее неведомыми проблемами им придется столкнуться, это нам уже начали рассказывать триллеры, а скоро продолжат рассказывать газеты.

Но не в этом дело. Дело в том, что дом, он и так умный. Любой дом. Дом пахнет хозяином и каждой вещью внутри свидетельствует о нем. Диваны вмятинами повторяют изгибы его тела. Картины говорят о вкусе или отсутствии оного у владельца. Фотографии, храня образ остановленных и застывших мгновений, напоминают об истории того, кто называет дом своим. У Собакевича в доме каждый стул и каждая тумбочка были подобием хозяина и словно говорили: «И я тоже Собакевич». Стоит хозяину смениться, как дом очень даже «умно» вскоре перестроится и пропитается новым запахом и новым образом жизни. Кто не согласится, что это так? А раз так, то разве дом не умен в своем роде? И стоит дому обезлюдеть, как он начинает вести себя так, как ведет себя разлагающееся тело после ухода из него души. Дом без жильца коченеет, как труп, и приобретает особый запах брошенности. Карнизы со временем почему-то падают под весом штор. Пыль (откуда берется пыль?) густо покрывает поверхности. И окна смотрят наружу так, как смотрят пустые глазницы черепа, будь то череп Йорика или другого, уже неназванного владельца.

То, что их с Олей дом «живой», Сеня узнал тут же по возвращении из больницы. Дом потерял хозяйку, и ей-Богу, заплакал бы, если умел. Но то, что не умел он, умел оставшийся и как бы осиротевший хозяин.

* * *

Сеня разделся и бросил верхнюю одежду на первый попавшийся стул. Потом походил по кухне туда и сюда, чувствуя, что он совершенно не знает, чем себя занять. Он открыл холодильник и тут же закрыл его. Зашел в спальню и понял, что один он на их с Олей постели спать не сможет. Опять пошел на кухню и понял, что, вот так бессмысленно ходя туда и сюда, он может тронуться умом. Этого еще не хватало.

«Где же твоя вера, Семен Иванович?» – спросил он себя мысленно. Потом повторил вопрос вслух и прислушался к звукам своего голоса. Голос показался сдавленным и чужим.

– Где же твоя вера, Семен Иванович?

Он повернулся к иконному уголку (такой появился у них в доме уже давно) и, устремив взгляд на образ Спасителя, попробовал молиться.

– Отче наш… Отче наш! – мысли так подло разбегались в стороны, что не было никакой возможности их собрать.

– Господи, помоги мне. Нет, не мне. Господи, исцели ее. Нет, не то.

Промучившись с самим собой малое время, он бессильно опустился на пол и уже не как молитву, а как речь, обращенную к себе, произнес:

– Я совсем не могу без нее.

На этих словах он расплакался, как малое дитя. Расплакался искренне, в полный голос, как никогда не плакал, выйдя из детства.

– Я не могу без нее. Господи, что мне делать? – рыдал он, сидя на полу, и «умный дом» внимал слезам своего хозяина, вполне желая, только жаль, не умея, плакать так, как плачут люди.

* * *

В доме Семена Ивановича и Ольги Павловны всегда было спиртное. Они, как было ранее сказано, не пили, и потому оно всегда было. Как раз в доме пьющих людей спиртное не застаивается надолго. А у трезвенников может быть полный бар всякого алкоголя, от бюджетного до элитного, и никто не тянется к нему, никто не устраивает смотр бутылкам, ибо люди вполне свободны от этой зависимости. И лишь время от времени, под настроение такой непьющий хозяин наливает себе чего-то, чтобы сесть у камина, или поболтать с другом, или отметить годовщину.

В том состоянии детской беспомощности, в котором оказался Семен Иванович, когда всё, включая молитвенник, валится из рук, бутылка припрятанного «на всякий случай» спиртного из рук как раз не валится. Она словно стоит и ждет, когда человек потянется к ней, чтобы утопить большую боль в маленькой рюмке. И если это человек верующий, то найдется и для него специально подобранное на этот случай слово. «Дайте сикеру [крепкий напиток] погибающему и вино огорченному душею; пусть он выпьет и забудет бедность свою и не вспомнит больше о своем страдании»[116].

Семен Иванович как нельзя точнее подходил под эту категорию «огорченных душою» и желающих забыть о своем страдании. Он нашел домашние запасы и, не наливая в стакан, из горла приложился к едва начатой бутылке коллекционной водки, которую они с Олей распечатали в Новый год. Через три минуты стало легче. И он приложился еще.

* * *

Это был не выход. Это было временное решение вопроса. Даже и не решение, а отодвигание этого решения куда-то на задворки. Но вам и самим известно, сколь великое число людей увязли в этом опасном состоянии. Есть целые народы,