Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть - Протоиерей Андрей (Ткачев)

за рулем которой сидит пьяный водитель. Вариантов много. Но есть те, кому дано почувствовать свой уход. И если одни в это время впадают в незнакомую доселе панику, то есть и те, которые смиряются с мыслью о смерти быстро. Гоголь, как говорят и пишут о нем, в эти минуты произнес: «Как сладко умирать!» И просил какую-то лестницу. «Лестницу! Дайте лестницу!»[133] Ольга Павловна думала не о лестнице, а о своих мужчинах: о муже и сыне, которых она в случае смерти увидит теперь не лицом к лицу, а откуда-то сверху.

* * *

Ее мужчины, то есть муж и сын, встретились в ту ночь, правда, тоже не лицом к лицу. Сеня спал, не раздевшись, в позе зародыша. Умри он так, антропологи по положению тела приняли бы его за мертвого неандертальца. Ему снилось глубокое сирийское небо и их дом, стоящий среди пустыни с развалинами Симеонова монастыря. Столп, его собственный подмосковный столп, привезенный из запасников «Мосфильма», белел на фоне неба. На столпе стоял Аркадий. Он был испуган. На его лице было то же выражение, что у Сергея. Семен Иванович кричал ему задорным и злым голосом:

– Распрямись! Молись, слабак! Молитвенник дать?

Аркадий не отвечал.

– Тогда прыгай. На доверии! Прыгай! Я поймаю! – крикнул Семен Иванович.

– На каком доверии? Я вас не знаю! – с отчаянием в голосе кричал ему сверху сын.

С этим звуком в ушах – «Я вас не знаю» – Семен Иванович дернулся и проснулся.

Лежа, еще не торопясь подняться, он смотрел в потолок. «Он не знает меня. Ну да, не знает. Я умудрился быть таким отцом, что сын совсем не знает меня. Он и исчез поэтому».

Медленно отделившись от лежбища, он побрел на кухню.

* * *

Пьянство, господа, это ритуал. А запойное пьянство – антибогослужение. В Иерусалимском храме[134] вечерняя жертва должна была тлеть до утра, а утренняя – до вечера. Так, чтобы жертвенный огонь не гас никогда. Запойно пьющий человек носит в себе самом алтарь какому-то Бахусу[135] и тоже переживает, чтобы огонь на алтаре не гас. Нужны регулярные, утренние или вечерние возлияния, чтобы быть в «градусе». Запойные люди боятся протрезветь и сознательно не позволяют своему нутру остыть. А у талантливых людей, у тех глубоко внутри. Им есть куда заливать.

* * *

Сеня пошарил по кухне. Бутылки были везде, но все они были пусты.

* * *

Ольга Ивановна застонала и попробовала перевернуться на бок. Аппарат ИВЛ жалобно запищал, и в коридоре послышался топот ног дежурной медсестры.

* * *

За окном у Сени было темно, и значит, магазин закрыт. С тоской он заглянул на всякий случай повсюду: за занавеску у батареи, за кушетку, даже в кирзовые сапоги, стоявшие у дверей. Глухо. Глухо и пусто. Стоя среди кухни и думая, что дальше делать: ложиться или продолжать искать, он увидел… Кого может увидеть в пустом доме пьяный музыкант среди ночи? Конечно, Симеона Столпника.

* * *

Симеон не обновлял имидж, но сменил локацию. С той же бородой и в тех же лохмотьях, он сейчас не стоял на высоте, и голову к нему задирать было не нужно. Он сидел. Сидел на той самой кушетке, за которой только что Семен Иванович искал заначку.

– Пить заканчивай! – строго сказал Столпник, и Семен Иванович мгновенно отметил, что у того сегодня был вовсе не шаляпинский бас, а приятный тенор. Но это было в уме, а наружно Семен Иванович виновато кивнул и чуть-чуть склонился.

– Пить заканчивай! – повторил Столпник несколько строже.

Семен Иванович опять кивнул и склонился еще ниже.

– И дома приберись. Развел, понимаешь, свинарник. Как жене в такую грязь возвращаться? Ты знаешь, что она не сегодня-завтра придет?

Семен Иванович боялся поднять взгляд на гостя.

– Эх ты, «столпник времен последних», – уже мягче произнес Симеон. – Чудо ты гороховое! На этих словах он засмеялся, да так добродушно и весело, как от его аскетической личности и ожидать было нельзя.

Сене стало стыдно. Так стыдно, что хоть сгори здесь же. И он, желая склониться еще ниже, повалился носом вперед и бухнулся лбом о доски кухонного пола.

Бухнулся и… проснулся. Он проснулся у себя на кровати, так, как заснул: свернувшись в калачик и не раздеваясь.

Это был двухэтажный сон, как у Гоголя в «Портрете»[136], слоеный, двойной сон. В первом он видел сына, а во втором только что – святого. Сон мог бы быть и тройным, и четверным, когда человек все просыпается и просыпается, а на самом деле все еще спит и спит, совершая переходы с одного этажа сна на другой. Сеня больно ущипнул себя. Нет, он больше не спал. Симеон и сын сегодня говорили с ним оба, и оба говорили о важном.

* * *

К кровати Ольги Павловны вслед за медсестрой сбежались врачи. Они говорили, склонившись над Ольгой Павловной, на только им одним понятном языке, с вставками из кухонной латыни. А у той на душе было спокойно. В тот день, когда ее привезли, ей было гораздо хуже. Она чувствовала, что выкарабкается. В этот раз выкарабкается. Люди ведь чувствуют и понимают сердцем гораздо больше того, что знает их голова.

* * *

Пить начать – дело одного дня. Сущий пустяк. Но бросить пить – дело трудное. Для многих – неподъемное. Все же дело идет о наличии злой химии в крови и о погублении души и тела разом. Но Сеня как начал, так и закончил. Хотите верьте, хотите нет. Есть такие счастливцы, которым снятся святые и подхватывают на руки летящего вниз человека на полпути до точки превращения в лепешку.

Сеня сразу включился в уборку, словно ждал жену с часу на час. Он мыл скопившуюся посуду, собирал и выносил стеклотару, менял старое постельное белье на свежее… Только в часы вынужденной уборки мужчина может оценить, какой огромный и ежедневный труд совершает незаметно рядом с ним его женщина.

Сеня даже взялся за свой внешний вид. Он решил сбрить бороду. «Потому что незачем, – говорил он сам с собой, – жить как свинья, а снаружи косить под праведника». Он энергично вернул себе «дореформенное» состояние, и даже присвистнул от удивления, глядя на свое хотя и припухшее, но сильно помолодевшее после бритья лицо.

* * *

Работы было много. Но он и не ленился. Дом был вымыт и проветрен, когда телефон Семена Ивановича зазвонил, отобразив на экране неизвестный номер. На том