Чудеса - Лев Прыгунов

_______

После съёмок у Де Сантиса я попал в чёрный список. Я понял это не сразу. Меня вдруг перестали приглашать на «пробы». Позже оказалось, что мою карточку просто изъяли из картотеки Актёрского отдела! Всё это было последствием скандала во время съёмок, когда безостановочно снимали одного меня, а я не всегда успевал «вовремя» подойти к котлу, из которого кормили советскую группу в обеденный перерыв. В августе под Полтавой жара днём доходила до 42 градусов в тени. Снимали на солнце. На мне была одета тяжёлая шерстяная солдатская форма, а на лице была наклеена так наз. «небритость» – толстый слой коротко настриженных чьих-то волос, которые впивались в кожу лица, и от которых через десять минут тебя начинало трясти. Одно это – страшная мука. Но всё вместе!.. Вокруг «нашего» котла под брезентовым тентом стояли какие-то чудовищные столы, сбитые из старых досок, а вокруг столов на вкопанных в землю колах кое-как держались прибитые к ним дощечки – вот на них-то мы все сидели. Недалеко от тента стоял большой чистенький вагон, в котором обедала итальянская группа, и всех итальянцев обслуживали явно отобранные красотки в коротеньких юбочках. Я почти всегда приходил к котлу последним и простаивал в очереди минут двадцать. ГДЕ были ассистенты режиссёра?! Администраторы?! Второй режиссёр?! От одного воспоминания об этом хамском отношении администрации к своим актёрам во мне до сих пор кипит ярость, которую я тогда не сдержал к своему счастью-несчастью. Началось ещё в поезде – главный гэбист картины прочитал мне целую лекцию, как мне надо себя вести. И самое главное – я не должен был подходить к ним ближе, чем на три шага!.. «Но ведь я играю роль итальянца!» «Это не имеет никакого значения!» В это безумие сейчас трудно поверить, но, увы, всё было именно так. Я долго не мог понять – почему хвастливый и тщеславный Советский Союз, ТАК заботящийся, как сейчас говорят, о своём image`е, с таким наплевательством относился к полному бесправию советских актёров по сравнению с иностранными! Да ещё не стесняясь, в открытую! И какое рабское подобострастие было у всех наших ко всем итальянцам! Всю зиму они снимали вторую, «зимнюю» серию, которая оказалась невероятно тяжёлой и для советских, и для итальянцев и, совершенно естественно, трудности сплотили обе группы. Но! Это был первый совместный фильм коммунистов и капиталистов! Можно себе представить, какой был «подготовительный период» у наших славных гэбистов! Б0льшая часть (а я думаю, процентов 80 с нашей стороны) были завербованы, что они продемонстрировали с первых съёмочных дней. Со мной вдруг все захотели дружить, и каждый из них предупреждал, что вот «с этим» или «с тем» ни в коем случае нельзя быть откровенным! Я уверен, что почти за два года совместной работы некоторых итальянцев наши «профессионалы» успели обработать и завербовать, и всё это ещё более скрепило дружбу представителей «разных миров». К тому же некоторых итальянцев – человек восемь-десять вместе с де Сантисом – наша «проверенная» администрация по выходным дням вывозила из Полтавы в окрестные деревни, где они скупали иконы, и поздно вечером, почти ночью, они возвращались, нагруженные мешками, чемоданами и свёртками, в гостиницу. А когда съёмки закончились, и группа вернулась в Москву, мы с Чудаковым водили де Сантиса по мастерским наших московских друзей-художников, где он на моих глазах, безбожно торгуясь, покупал, в основном, дешёвые иконы. И в Италии у коммуниста де Сантиса несколько лет был небольшой магазин русских и украинских икон – мне это известно достоверно. Думаю, что покупать и вывозить иконы разрешали как раз тем, кто был завербован. А на иконы им нужны были советские деньги, и они продавали пиджаки и рубашки, свитера и всё остальное членам группы. Так что обращать внимание на проблемы какого-то молодого и неизвестного актёра им не очень-то хотелось. Но я всё же успел часть своего «гигантского» гонорара потратить на отличные итальянские шмотки! А что касается «нашей стороны», то и чиновники, и вся студийная администрация относилась к своим актёрам, как к сброду, как к крепостным, да сюда ещё примешивались разного рода скрытые комплексы – от зависти до ненависти. Однажды в особенно жаркий день я, как обычно, подошёл к котлу последним и, получив оловянную миску баланды, стал искать место за каким-нибудь столом. И кто-то из «наших», показывая на кол, торчащий у стола, крикнул: «Садись сюда!» Все заржали, а я растерянно оглянулся и увидел, что изо всех окон «итальянского» вагона на меня смотрят итальянцы, показывая на меня пальцами, и тоже ржут, как в цирке! У меня потемнело в глазах от ярости и… меня понесло! Я швырнул на землю миску и стал кричать в истерике, как я их всех ненавижу и что я думаю о советской власти, о КГБ, о стукачах и подлых коммунистах! Меня пытались остановить, повалили на землю, я с кем-то даже подрался, а в конце концов, отряхнувшись, в наглую зашёл по ступенькам в «итальянский» вагон и, стоя в дверях, торжественно объявил, что «с этого дня я буду обедать только здесь!» Должен признаться, что всю свою жизнь я буду благодарен Судьбе за это великое ЧУДО, за этот мой безнадёжный, но очень драгоценный для своей души и всего моего будущего поступок, который я совершил на глазах четырёх-пяти десятков самых что ни на есть проверенных трусливых рабов: я перешёл за флажки! И, конечно же мне этого никто из «конторы» не простил. И не простит никогда!

_______

Инженер, отдавший мне «в аренду» кузнечный подвал, абсолютно не пригодный для жилья, и который я за два года облагородил, как бы случайно зашёл ко мне, а на следующий день послал в мой подвал мента с какой-то чиновницей, и меня попросили его срочно освободить. Через полгода, после отчаянных мытарств, я снял мой самый любимый подвал в Фурманном переулке, про который я даже написал стих:

Вспоминаю подвал на Фурманном…

О, блаженные те года!

С лёгким сердцем, пустым карманом,

а в окне – чьи-то ноги всегда.

Покосившаяся колокольня,

улиц шум, пьяный говор дворов,

во дворе, как в каменоломне:

эхо смеха и бранных слов.

Двор мой пуст. Душный день отработал,

а в подвале моём, как в гробу:

сумрак, тишь и одна лишь забота –

как проклятую эту судьбу

переделать, стереть до дырки,

а ещё б – улететь, как дым!

(Говорят, сбежать из Бутырки

удалось лишь двоим-троим…)

Дни