Эмигрантские дневники. 1938 – 1955 - Бертольд Брехт

победа, хотя если он ее и упустит, то дело будет не в отсутствии «величия», понятие величия определяется результатами. велик тот, кто заставляет землю цвести, и тот, кто наносит ей увечья, но что за низкие подлецы преуспевают в последнем! правда, у них есть большая поддержка! и тогда глядишь, выясняется, что ограниченность – это, на самом деле, сосредоточенность, беспомощность – искусство привлечения одаренных людей, воровство их репутаций – способность их обуздать, одержимость называется энергией, фанатизм – целеустремленностью, готовность нарушать любые правила – свободой от условностей, кровожадность – решительностью, борьба за власть – борьбой за идею и т. д. и т. д.

16.8.40

штефф читает о французской революции, его особенно интересует, следует ли представлять ее с точки зрения пролетариата или с точки зрения буржуазии, был ли возможен в то время коммунизм? я объясняю ему, что коммунизм] есть способ производства, зависящий от возможности коллективного изготовления товаров, и что французский пролетариат не был способен развивать производительные силы так, как это могла делать буржуазия, ему трудно осознать, что вопрос о том, было ли тогда неправильно стремиться к коммунизму, ведет по ложному пути.

18.8.40

после сауны, за урванным где-то кофе х[елла] в[уолийоки] рассказывает о шведском журналисте снельмане[87], фактическом основателе финского национализма, он был учеником гегеля, и интересно посмотреть, какое влияние имел гегель, особенно в пруссии и россии, боруссии и руссии, странах с сильным чиновничьим государством-угнетателем и сильным революционным движением. с[нельман] получил степень профессора философии только по распоряжению русского губернатора, шведские финны, т. е. высший класс, сочувствующий Швеции, отправляют его работать учителем начальных классов в небольшой провинциальный город в 1000 км от Гельсингфорса, он соглашается на это место, потому что убежден, что «за три года» где угодно сможет создать финское освободительное движение, он сразу же берется за издание газеты и борется за введение финского языка в школах, судопроизводстве и управлении, когда он предстает перед российским губернатором, встречаются здравомыслие и реальность – и осознают свое родство, губернатор везет с собой в москву не аргументы с[нельмана], а свое впечатление от него, – и добивается всего. с[нельман] видит, что такое власть, затем он становится министром финансов и создает финскую марку. с[нельман] – двойной предатель, он предает не только шведов ради финнов – на этом примере видно, как не только классы, но и нации иногда находят своих лидеров среди своих врагов – но и высший класс ради низшего класса, на самом же деле промышленность, находящаяся в шведских руках, может лучше развиваться в союзе с русскими, чем в зависимости от шведов, русские в Финляндии занимают только политические позиции, не экономические, кроме того, кажется, что с[нельман] предает высшие классы ради низших и в вопросах языка, но это тоже не выдерживает более глубокого анализа, безмолвная и глухая толпа больше не может обслуживать промышленность, в условиях ужесточающейся конкуренции, капитал шведских финнов из корыстных побуждений склоняется одновременно и перед царизмом, и перед финским национализмом. с[нельман] в старости становится опорой реакции.

пока я излагаю некоторые приемы неаристотелевской драмы для задуманной х[еллой] в[уолийоки] пьесы о с[нельман]е, меня кормят маленькими омлетиками из крови молодых телят, с тимьяном и сметаной.

19.8.40

сауна усадьбы представляет собой небольшой квадратный деревянный дом на берегу реки, через раздевалку вы попадаете в маленькую темную банную комнату, где доминирует огромная каменная печь, вы снимаете деревянную крышку и льете горячую воду из стоящей рядом большой железной кастрюли на сложенные прямо над огнем круглые камни размером с кулак. после этого вы поднимаетесь на несколько ступенек вверх и укладываетесь на деревянный помост, когда выступает пот, вы хлещете открывшиеся поры кожи березовыми вениками, а потом выходите по мосткам наружу и погружаетесь в реку, когда вы снова из нее вылезаете – прохладная вода не кажется холодной – на теле остаются прилипшие березовые листья, ночью пара листьев обнаруживается даже в кровати, «спишь с березкой», – говорит х[елла] в[уолийоки].

финские солдаты строили сауны даже на передовой.

19.8.40

в настоящее время я могу писать только такие маленькие эпиграммы, восьмистишия, а прямо сейчас и вовсе четверостишия. я не берусь за цезаря, потому что добрый человек еще не закончен, когда я для разнообразия открываю покупку меди, возникает ощущение, что в лицо летит облако пыли, можно ли представить, что нечто подобное когда-нибудь снова обретет смысл? это не риторический вопрос, я должен это представить, и дело не в сиюминутных победах гитлера, а исключительно в моей изоляции в том, что касается работы, когда я слушаю утром новости по радио, читая жизнь сэмюэля джонсона Босуэлла[88] и поглядывая на березовую рощу и туман, поднимающийся с реки, мой противоестественный день начинается не с фальшивого звука, – он начинается вообще без всяких звуков, это междутемвремя. брентано[89], которому я впервые за долгое время написал, чтобы узнать что-нибудь о Фейхтвангере, ответил, что ничего не знает, ненавидит англию и надеется, что в будущем у нее пройдет охота легкомысленно объявлять «нам» войну, если верить немецкому радио, в германии многие действительно негодуют из-за приказа черчильда бомбить немецкие памятники культуры, такие как садовый домик гёте в веймаре и мавзолей бисмарка (кажется, это планово).

20.8.40

вечером я снова беру в руки домашние проповеди, здесь литература достигает того градуса дегуманизации, которую марке наблюдал у пролетариата, и в то же время той безысходности, которая вселяла в него надежду, большая часть стихов посвящена упадку, и поэзия следует за гибнущим обществом, красота утверждается на обломках, лохмотья становятся изыском, возвышенное валяется в пыли, бессмыслицу приветствуют как освободительницу, поэт уже не проявляет солидарность даже с самим собой, risus mortis, но это не бессилие.

21.8.40

книга Босуэлла заставляет меня задуматься о германии, странно, насколько бесформенны там типы, за исключением тех, в провинции, которые грубы и нецивилизованы. а в германии есть провинция, но нет столицы! общий национальный переплет, в который немцев так быстро запихнули, позволил им окончательно распоясаться, если вы ищете среду, скажем, для драмы, едва ли найдется что-то известное или обладающее индивидуальностью, хоть один город, имеющий необходимый масштаб или просто поэтичный, только нынешнему режиму удалось создать фон – ужасающий, мрачная поэзия теперь окутывает болота, на которых стоят лагеря, и помощники маляра придают рейнским городам шекспировское звучание, даже Мюнхен своей значимостью1 обязан пивным, в которых начинался первый кровавый переворот, «залу полководцев», коричневому дому[90][91] и торговле из-за богемии. германия поздно