Белое движение. Неизвестные страницы Гражданской войны - Александр Никитич Севастьянов

Такова историческая канва, по которой творил свою словесную вышивку Куприн.

Остается только добавить маленькую деталь. В 1915 г. сын бунтовщика, молодой юнкер Е. П. Шмидт, «добровольцем ушел на фронт и геройски воевал «За Веру, Царя и Отечество». В 1917 г. он категорически не принял Октябрьский переворот и ушел в Белую армию. Прошел весь ее путь от Добровольческой армии до крымской эпопеи барона Врангеля. В 1921 г. пароход увез Евгения Шмидта за границу от севастопольской пристани, с тех мест, где в 1905 г. его отец помогал тем, кто сейчас поработил его Родину и гнал его самого на чужбину. «За что ты погиб, отец? – спрашивал его в изданной за границей книге Евгений Шмидт. – Неужели для того, чтобы твой сын увидел, как рушатся устои тысячелетнего государства, расшатанные подлыми руками наемных убийц, растлителей своего народа?»[84].

* * *

Путем прозрения суждено было пройти и писателю Куприну. Правда, не сразу и не до конца. Во всяком случае, в 1905 г. он еще всем сердцем был на стороне восставших и стоял за них горой.

В примечаниях к пятому тому известного советского шеститомника Куприна автор комментариев Э. Ротштейн так рассказал о предыстории сюжета «Гусеницы»:

«В 1905 г. Куприн, живший в Балаклаве, был свидетелем описываемых в рассказе событий. 15 ноября 1905 г. на его глазах орудия севастопольской крепости открыли огонь по восставшему крейсеру “Очаков”, вызвав на корабле большой пожар, угрожавший взрывом пороховых погребов. Куприн видел, как царские каратели расстреливали из пулеметов и прикалывали штыками матросов, пытавшихся спастись с горящего судна на шлюпках или вплавь. Все это описано им в корреспонденции “События в Севастополе”, напечатанной 1 декабря 1905 г. в петербургской газете “Наша жизнь”. Знакомый Куприна по Балаклаве врач Е. М. Аспиз вспоминает, что писатель был глубоко потрясен всем виденным и пережитым в Севастополе.

“Мы сообщили ему, – пишет Е. М. Аспиз, – что у нас находятся спасшиеся матросы, и повели его к ним. Я не могу найти слов для описания сцены, как он приветствовал их, жал руки, говорил что-то ободряющее, значительное, сердечное…”»[85].

Как следует из комментария, Куприн лично помог договориться с владельцем имения, чтобы спрятать матросов у него на виноградных плантациях, а затем «сам повел матросов степью и благополучно доставил их в условленное место… Многие фактические подробности этого эпизода переданы в рассказе совершенно точно»[86].

Газетная корреспонденция в «Нашей жизни» была написана Куприным по горячим следам событий в ноябре 1905 г., в разгар первой революции, когда уже был издан царский манифест, гарантировавший свободу слова, в Петербурге еще действовал Совет рабочих депутатов, руководивший всероссийской стачкой, а в Москве вот-вот должно было полыхнуть вооруженное восстание. В таких обстоятельствах купринская публикация должна была подействовать, как выплеск бензина на горящем пожаре. В ней говорилось, в частности:

«Ночь 15 ноября. Не буду говорить о подробностях, предшествовавших тому костру из человеческого мяса, которым адмирал Чухнин увековечил свое имя во всемирной истории. Они известны из газет; вкратце: матросский митинг, выстрелы в Писаревского[87] и одного пехотного офицера, отложение экипажей от армии, присяга и измена брестцев, – Шмидт поднимает на “Очакове” сигнал: “Командую Черноморским флотом”, великолепно-безукоризненное поведение матросов по отношению к жителям Севастополя и, наконец, первые предательские выстрелы с батарей в баржу, подходившую к “Очакову” с провиантом…

Адмирал Чухнин хотел показать всему городу пример жестокой расправы с бунтовщиками. Это тот самый адмирал Чухнин, который некогда входил в иностранные порты с повешенными матросами, болтавшимися на ноке…

С Приморского бульвара вид на узкую и длинную бухту, обнесенную каменным парапетом. Посредине бухты огромный костер, от которого слепнут глаза и вода кажется черной, как чернила. Три четверти крейсера – сплошное пламя. Остается целым только кусочек корабельного носа, и в него уперлись неподвижно лучами своих прожекторов “Ростислав”, “Три Святителя”, “Двенадцать Апостолов”. Когда пламя пожара вспыхивает ярче, мы видим, как на бронированной башне крейсера, на круглом высоком балкончике, вдруг выделяются маленькие черные человеческие фигуры…

Я должен говорить о себе. Мне приходилось в моей жизни видеть ужасные, потрясающие, отвратительные события. Некоторые из них я могу припомнить лишь с трудом. Но никогда, вероятно, до самой смерти не забуду я этой черной воды и этого громадного полыхающего здания, этого последнего слова техники, осужденного вместе с сотнями человеческих жизней на смерть сумасбродной волей одного человека…

На Графской пристани, где обыкновенно сосредоточены несколько сотен частных и общественных яликов, стояли матросы, сборная команда с “Ростислава”, “Трех Святителей”, “Двенадцати Апостолов” – надежный сброд. На просьбу дать ялики для спасения людей, которым грозили огонь и вода, они отвечали гнусными ругательствами; начали стрелять. Им заранее приказано было прекратить всякую попытку к спасению бунтовщиков…

А крейсер беззвучно горел, бросая кровавые пятна на черную воду. Больше криков уже не было, хотя мы еще видели людей на носу и на башне. Тут в толпе многое узналось. О том, что в начале пожара предлагали “Очакову” шлюпки, но что матросы отказались. О том, что по катеру с ранеными, отвалившему от “Очакова”, стреляли картечью. Что бросавшихся вплавь расстреливали пулеметами. Что людей, карабкавшихся на берег, солдаты приканчивали штыками. Последнему я не верю: солдаты были слишком потрясены, чтобы сделать и эту подлость.

Опять лопается броневая обшивка. Больше не слышно криков. Душит бессильная злоба; сознание беспомощности, неудовлетворенная, невозможная месть. Мы уезжаем. Крейсер горит до утра»[88].

После выхода данного весьма эмоционального, гневного, хлесткого журналистского репортажа Куприн был выслан в 24 часа из Севастопольского губернаторства приказом адмирала Чухнина, который добавил к этому жалобу в прокуратуру на оскорбившего и оклеветавшего его писателя. Если называть вещи своими именами, то Куприн ошельмовал честного и преданного делу, заслуженного офицера, сохранившего верность присяге и имевшего силу воли, чтобы исполнить свой долг и подавить бунт против царя и государства, которым он присягал[89]. И не просто ошельмовал, а еще и превратил его в мишень для всех, кто сочувствовал революции, а таких, увы, тогда было немало.

В результате Куприна привлекли к ответственности за данную статью, ибо она была «от начала до конца направлена к несправедливому опорочению должностного лица». Дело было перенесено в Петербургский суд. Однако прений сторон свет не дождался, и дело решилось не в суде.

27 января 1906 г. эсерка Е. А. Измайлович, явившись к Чухнину на прием под видом просительницы, выстрелила ему в плечо и в живот. Адмирал остался жив и вылечился, но 28 июня того же года он все же был застрелен на собственной даче в Севастополе. Убийство было организовано знаменитым террористом Б. В. Савинковым, а ответственность за это преступление