Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Идём. Научу тебя танцевать огненный танец.

— Что это?

— Древний ритуал. Движения разжигают внутренний жар. Помогают почувствовать себя живой. И заодно — увидеть то, что скрыто. Себя настоящую.

Он протягивает руку. Беру её. И мы идём по светящейся траве к центру луга, где трава выше, почти по пояс, и цветы горят ярче, и дудочка звучит громче, будто Купала ждёт представления.

Огненный танец.

— Смотри на меня, — говорит Яр. — Повторяй. Не думай, просто чувствуй.

Он начинает двигаться. Плавно, медленно, будто течёт, будто он — не человек, а струя дыма или языки пламени. Руки поднимаются, тело изгибается, шаги — широкие, но мягкие, как у зверя, крадущегося в траве. В его движениях нет резкости, только сила, сдержанная, как огонь под пеплом. Глаза закрыты, но он видит всё.

Пытаюсь повторить. Получается неуклюже, руки не слушаются, ноги заплетаются, локти торчат в стороны. Чувствую себя марионеткой, у которой обрезали нитки.

— Не думай, — повторяет он, не открывая глаз. — Представь, что внутри тебя — уголёк. Раздуй его. Дыши животом, не грудью.

Закрываю глаза. Дышу. Трава пахнет мёдом, дудочка играет чуть громче, и внутри, в груди, начинает теплеть. Сначала едва заметно, как будто кто-то приложил тёплую ладонь. Потом жар разливается по рёбрам, спускается в живот, поднимается к горлу.

Поднимаю руки — не думая, просто позволяя телу вести. Делаю шаг. Ещё один. Изгибаюсь в талии — неловко, но уже не так страшно. Ещё шаг.

Открываю глаза. Яр рядом, танцует со мной, зеркально повторяя движения. Наши руки почти касаются, но не соприкасаются — между ними искрит, золотыми вспышками, как от статического электричества, только живыми, тёплыми. Тепло разливается по телу, жар поднимается от живота к груди, к горлу, к голове — не больно, а приятно, как в сауне, когда наливаешь воду на камни.

— Хорошо, — шепчет он. — Ты чувствуешь.

— Да, — выдыхаю. — Огонь. Он внутри.

— Это твоя сила, Алиса. Не моя. Не Купалы. Твоя.

Танец ускоряется. Кружимся, трава приминается под ногами, цветы вспыхивают ярче в такт движениям — будто подпевают. Уже не думаю — просто двигаюсь, чувствую, как тело становится гибким, как мышцы наполняются силой, как позвоночник становится пружиной. И жар — тот самый, внизу живота — разгорается, пульсирует, становится почти нестерпимым.

Яр подхватывает меня за талию, кружит, запрокидываю голову и смеюсь — впервые за долгое время искренне, от души, как в детстве, когда бегала босиком по лужам.

Дудочка затихает. Яр останавливается, и замираю напротив него. Грудь тяжело вздымается, волосы растрепались, выбились из пучка, щёки горят, губы пересохли. Внутри — огонь, который не утихает, а только разгорается.

— Теперь ты готова слушать, — говорит он. — Мою историю.

Огонь и пепел.

Садимся на траву. Она мягкая, как пух, светится снизу, и от этого кажется, что сидишь на облаке. Яр смотрит куда-то вдаль, на огненные цветы, и начинает рассказывать. Голос низкий, ровный, но в нём слышна боль — старая, затянувшаяся, но не зажившая до конца.

— Меня звали Яромир. Был я дружинником у князя Всеволода, это пятьсот лет назад, а может, и больше — сбился со счёту. Земли тогда были другие, и люди другие. Я служил верой и правдой, сражался с печенегами, с половцами, с лесными разбойниками. Жил в седле, спал на земле, ел из одного котла с воинами. И не знал, что такое страх.

Он замолкает, проводит рукой по траве, срывает один цветок — тот не умирает, продолжает светиться на ладони. Смотрит на него, потом на меня.

— Потом я встретил Веду. Она была дочерью кузнеца, жила на окраине, лечила людей травами. Красивая, умная, с острым языком. Я влюбился сразу — как увидел, как она перевязывала раненого пса, а тот лизал ей руки. Думал: вот она, моя судьба. Вот та, ради которой стоит жить.

Цветок в его руке тускнеет, лепестки съёживаются.

— Она была не такая, как я думал. Она хотела силы. Бессмертия. Власти. А я был для неё — инструментом. Через меня она хотела добраться до князя, до богов. Я не видел этого. Любовь слепая, глупая. Я закрывал глаза на всё — на её холодность, на её намёки, на то, как она смотрела на других мужчин.

— Что случилось в купальскую ночь?

— Купала пришёл за жертвой. Ему нужна была кровь, чтобы удержать границы между мирами. Обычно приносили в жертву животных — коней, быков. Но в тот год Купала захотел человеческой жертвы. Веда вызвалась сама. Думала, что получит бессмертие. Он обманул её — превратил в русалку, в Навь. Она теперь живёт в реке Смородине, топит путников. Красивая, мёртвая, злая.

— И ты заключил договор.

— Да. Пришёл к Купале на луг, упал на колени, сказал: «Верни её. Я отдам всё». А он засмеялся. Сказал: «Не верну. Но могу сделать тебя Огненным Змеем. Будешь исполнять желания женщин, которые призовут тебя в купальскую ночь. Каждая связь будет высасывать твою жизнь. И так — пока не встретишь ту, которая полюбит тебя по-настоящему. Тогда проклятие спадёт. Или пока не умрёшь».

— И ты согласился?

— Я был дураком, — он горько усмехается. — Думал, что Веда вернётся, если я стану кем-то великим. Думал, что она увидит мою жертву и раскается. Но она не раскаялась. Она стала чудовищем. А я пятьсот лет горел. Каждая женщина, каждая ночь — как нож в сердце. Они хотели только страсти. Им было плевать на меня.

Яр замолкает. И вижу — по его щеке течёт слеза. Первая за пятьсот лет. Он не вытирает её, не прячет. Просто сидит и смотрит на огненные цветы, которые мерцают, будто смеются над ним.

Обнимаю его. Молча, без слов. Прижимаюсь щекой к его плечу, чувствую, как он дрожит — крупно, как от озноба. Кладу руку ему на грудь, чувствую сердцебиение — частое, неровное, как у загнанного зверя.

— Ты не дурак, — шепчу. — Ты просто любил. Это не стыдно.

— А стоило бы, — он кладёт голову мне на макушку. — Она использовала меня. А я позволил.

— Теперь ты не позволишь.

— Теперь — нет.

Сидим так долго. Дудочка играет где-то далеко, трава светится, над головой струится северное сияние. И внутри, в груди, теплеет — не жар, а что-то другое, мягкое, нежное, похожее на то, что чувствовала в детстве, когда мама