Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

— Не знаю. Мы не закончили. Он остановился.

— Почему?!

— Сказал, что я не готова. И что буду себя винить.

— И ты бы винила?

— Не знаю, — смотрю в чашку. Кофе остыл, горький, невкусный. — Наверное, да. Но сейчас мне кажется, что я готова. И что он дурак.

— Он не дурак, он демон. У них свои понятия о чести. Демоны, знаешь ли, тоже бывают благородными. В книжках пишут.

— Демон с честью. Звучит как оксюморон.

— Алиса, — Лена становится серьёзной, голос тише. — Ты хочешь его? Не в теории, не ради эксперимента. По-настоящему?

— Хочу, — говорю, и в голосе — жар, который не спрятать за иронией. — До дрожи. До боли. Пальцы сводило, когда он меня целовал. И до сих пор... внизу живота пульсирует. Как будто батарейка вставлена.

— Ого, — Лена присвистывает. — Я такого от тебя не слышала даже про Антона в самом начале.

— Потому что Антона я не хотела. Мне казалось, что должна хотеть. А тут — сама. Просто. Без причин.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю. Жить дальше. У нас ещё пять ночей.

— А если он опять остановится?

— Тогда я его убью. Чем-нибудь тяжёлым. Сковородкой. Как в старых фильмах.

Лена смеётся. Я — нет. Потому что внутри — не смех, а огонь, который не гаснет даже после ледяного душа.

В восемь утра телефон снова вибрирует. Новое сообщение. От Антона. Забыла, что разблокировала его после того, как он приходил за коробкой. Надо было не разблокировать.

«Алиса, ты не сможешь без меня. Приходи, поговорим. Я знаю, что ты одна. И что у тебя никого нет. Не будь дурой. Я даю тебе последний шанс».

Смотрю на экран. Сначала — злость. Потом — пустота. Раньше эти слова задели бы. Заставили бы сомневаться. А сейчас... сейчас смотрю на них и вижу жалкого, мелкого человека, который не может поверить, что его бросили. Которому нужно самоутвердиться за мой счёт.

Нажимаю «удалить». Блокирую номер окончательно, на этот раз — навсегда. Вздыхаю с облегчением.

Выхожу из спальни. Яр уже проснулся, сидит на диване, пьёт чай из своей любимой кружки «Ты меня бесишь». Смотрит на меня — янтарными глазами, виновато, но с надеждой.

— Доброе утро, — говорит.

— Доброе, — сажусь рядом. Беру его кружку, делаю глоток. Мятный. Тёплый. — Ты вчера был прав.

— В чём? — он напрягается.

— Я не была готова. Я бы потом себя ненавидела. За то, что поддалась. За то, что не подумала.

— А сегодня?

— Сегодня — готова, — смотрю ему в глаза. — Но не сейчас. Не утром. После работы.

Он молчит. Потом ставит кружку, берёт меня за руку. Пальцы горячие, переплетаются с моими.

— После работы — да, — улыбается. — Если не передумаешь.

— Не передумаю, — говорю твёрдо.

Он целует меня в лоб — легко, почти невесомо, как пушинку. И внутри разливается тепло — не жар, а что-то другое. Нежное. Домашнее. Как будто наконец-то вернулась туда, где меня ждали. Как будто нашла то, что искала все эти годы, сама не зная.

Кощей трётся об ноги, мурлычет громко, как трактор. За окном — утро, солнце, Москва. А в груди — огонь, который не гаснет. И больше не хочу его тушить.

Глава 8. Ночь третья: Поцелуй в награду

Глава 8. Ночь третья: Поцелуй в награду

Одиннадцатый час вечера среды, сижу на диване в гостиной, обняв колени. Весь день думала о том, что сказала ему утром. «После работы». Но после работы мы пили чай, смотрели дурацкий сериал — Яр впервые увидел «Кухню» и теперь требует продолжения — а потом сказала, что устала. Не соврала — устала. От мыслей, от ожидания, от того, что он сидит рядом, такой близкий, но не прикасается. Ждёт. Как обещал.

Яр в кресле напротив, смотрит янтарными глазами. Кощей спит на спинке дивана, свернувшись клубком.

— Ты хочешь пойти в Навь, — говорит он. Не вопрос — утверждение.

— Откуда знаешь?

— Чувствую. Ожог пульсирует чаще. Ты напряжена. И ты сказала «после работы», но прошло уже пять часов, а ты всё сидишь.

— Боюсь, — честно отвечаю. В горле пересыхает, ладони потеют. Даже дышать тяжело.

— Чего?

— Всего. Тебя. Себя. Того, что увижу.

Он встаёт, подходит, садится рядом. Не касается, но тепло его тела чувствую через ткань джинсов — горячее, ровное, как от батареи зимой. Пахнет дымом и мятой, и этот запах уже стал успокаивающим, как детская колыбельная.

— В Нави ты встретишь то, чего боишься больше всего. Это испытание. Я не могу его отменить. Но я буду рядом.

— Ты там будешь?

— Да. Но я не смогу вмешиваться. Только поддерживать. Ты должна пройти через это сама.

— А если я не выдержу?

— Выдержишь. Ты сильнее, чем думаешь.

Смотрю на него. Глаза спокойные, тёплые. Верю. Или хочу верить. Ожог на запястье пульсирует — не больно, но настойчиво, будто подгоняет.

— Идём, — говорю. — Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

Он протягивает руку. Беру её. Пальцы переплетаются, и мир вокруг меркнет — медленно, как если бы кто-то выключал свет в огромной комнате.

Навь. Время неизвестно. Открываю глаза — и понимаю, что мы не в гостиной. Не в квартире. Не в Москве.

Всё серое. Небо — как бетонная плита, без солнца, без облаков, без звёзд. Земля — серая, сухая, потрескавшаяся, как старая глина. Ни травы, ни цветов, ни деревьев. Только вдалеке — что-то похожее на лес, но стволы там чёрные, без листьев, с острыми ветками, как когти. Воздух холодный, но не морозный — скорее сырой, как в подвале после дождя. Пахнет пылью, железом и ещё чем-то сладковатым, похожим на гнилые цветы. Дышать тяжело, каждый вдох — как через вату, лёгкие не наполняются до конца.

— Это Навь, — тихо говорит Яр. Он стоит рядом, но его голос звучит приглушённо, будто издалека, из-за толстого стекла. — Мир мёртвых. Здесь нет времени, нет тепла, нет жизни.

— Ты часто сюда приходишь?

— Когда нужно. Купала заставляет. Я — хранитель границы. Иногда приходится встречать души.

— Души?

— Не тех, кто умер недавно. Тех, кто застрял. Кто не может уйти. Кто держится за