Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

class="p1">Сквозь дверь слышу, как Яр напевает что-то тихое — старинное, без слов. Голос низкий, убаюкивающий, похожий на потрескивание углей в костре. Слушаю и засыпаю с мыслью: «Завтра скажу ему, что знаю правду. И спрошу, чего он хочет на самом деле. Не как должник, не как Змей. Как человек».

Ожог на запястье пульсирует в такт мелодии. И в последний миг перед сном — уже на грани — кажется, что ожог улыбается. Тепло разливается по руке, поднимается к сердцу и замирает там, маленьким огоньком.

— Спокойной ночи, Яр, — шепчу в подушку.

— Спокойной ночи, Алиса, — отвечает он сквозь стену.

Улыбаюсь в темноте. И засыпаю.

Глава 7. Ночь вторая: Огненный танец

Глава 7. Ночь вторая: Огненный танец

В одиннадцатом часу вечера вторника стоим в прихожей перед зеркалом — тем самым, старым, мутноватым, которое Лена сняла с оправы. Теперь оно висит на гвозде, и каждый раз, проходя мимо, чувствую странный холодок. Сегодня оно кажется глубже, чем обычно. Внутри стекла — не отражение прихожей, а какое-то мерцание, будто там, за поверхностью, течёт вода. Иногда в глубине проскальзывают тени — неясные, расплывчатые, но живые.

— Ты уверена? — спрашивает Яр. Глаза у него янтарные, спокойные, но в голосе — напряжение. Пальцы нервно перебирают край рубашки.

— Нет, — честно отвечаю. — Но иду. Назло себе. Если сейчас откажусь, буду потом месяц себя ненавидеть.

— Это опасно.

— Ты уже сто раз говорил. Пограничье, сны, явь. Поняла.

— Не пограничье, — он качает головой. — Купальский луг. Настоящий. Не сон. Если мы пойдём туда через зеркало — это будет реальность. Другая, но реальность. И обратный путь — только через меня. Если я потеряю сознание или умру, ты останешься там навсегда.

— Умирать не планируешь?

— Нет, — улыбается, но улыбка выходит кривой. — Но на лугу есть твари, которые могут попытаться.

— Твари? — переспрашиваю, и голос чуть дрожит. — Ты не говорил про тварей.

— Не хотел пугать. Но ты настаивала. На лугу водятся огневки — маленькие, с ладонь, кусаются. И летучие корни — они оплетают ноги, тянут в землю. И ещё... но об этом потом.

— «Потом» — это когда меня уже будут есть?

— Не будут, — он подходит ближе, кладёт руку на плечо. — Я рядом. Не дам в обиду.

Смотрю на него, потом на зеркало. Внутри — всё та же мерцающая глубина. Дышать становится тяжело, в груди теснится страх пополам с любопытством.

— Если сейчас откажусь, ты обидишься?

— Нет, — он убирает руку. — Я подожду. У нас ещё пять ночей.

— Пять, — повторяю. — А если никогда не решусь?

— Тогда ты забудешь меня. И всё будет как прежде.

«Как прежде» — это пустая квартира, работа, Кощей, переписки с подругами, унылые вечера перед телевизором, случайные связи, после которых остаётся только пустота. Никакого жара внизу живота. Никакого запаха дыма и мяты. Никакого мужчины, который смотрит так, будто я — всё.

— Идём, — говорю и беру его за руку. Ладонь горячая, шершавая, пальцы переплетаются с моими. — Но если меня съедят твари, вернусь призраком и буду пить твой чай. И Кощея напугаю.

— Договорились, — он усмехается и тянет меня к зеркалу.

Делаем шаг. Стекло расступается, как вода, холод на секунду окутывает с головы до ног — такой, что перехватывает дыхание, — а потом тишина. Полная, глубокая, как в космосе.

Купальский луг. Время неизвестно. Открываю глаза и понимаю, что мы не в прихожей. Не в квартире. Не в Москве. Не на Земле, наверное.

Небо — тёмно-фиолетовое, почти чёрное, но вместо звёзд — полосы света. Северное сияние, но не зелёное, как в Мурманске, а алое и золотое, как закат, застывший навсегда. Оно струится, переливается, отражается в траве, в цветах, в глазах Яра.

Трава светится. Каждый стебель — изумрудный, с серебристой каймой, и от них исходит мягкое свечение, как от светодиодной ленты, только живое, пульсирующее в такт чему-то, что не слышу, но чувствую кожей. Под ногами — не жёсткая земля, а упругий мох, пружинящий, тёплый, как нагретый солнцем ковёр. Он проминается под весом, оставляя следы, которые медленно зарастают.

Цветы — огромные, с кулак, лепестки мерцают как угли: красные, оранжевые, жёлтые. Некоторые — синие, почти чёрные, с золотыми прожилками. От них пахнет мёдом и чем-то пряным, похожим на гвоздику, и ещё — лёгкой горчинкой, как от полыни. Хочется сорвать, но Яр перехватывает руку.

— Не трогай. Это сон-трава. Уснёшь на год.

— А ты откуда знаешь?

— Проверял. Пятьсот лет назад. Проснулся — а на лугу уже зима была.

Убираю руку. Смотрю по сторонам. Вдалеке — лес, но не такой, как в Подмосковье. Деревья там серебряные, листья — как стеклянные, звенят на ветру. Ветра нет, но листья шевелятся.

И звуки. Где-то далеко — дудочка. Тихая, печальная мелодия, от которой щемит в груди, хочется плакать и смеяться одновременно. Она не громкая, но слышна везде, будто идёт из самой земли, из каждого стебля травы, из каждого лепестка.

— Это Купала играет, — тихо говорит Яр. — Он всегда здесь. Невидимый, но присутствует. Смотрит.

— Не могу привыкнуть к мысли, что за мной наблюдает бог.

— Он наблюдает за всеми. Особенно за теми, кто приходит на луг. Особенно за женщинами. Он любит женщин.

— Ревнивый?

— Очень, — Яр усмехается. — Поэтому не смотри на цветы слишком долго. Он может подумать, что ты любуешься не им.

Смеюсь, но смех выходит нервным.

Смотрю на Яра. Он изменился — здесь, на лугу, его одежда стала другой. Не брюки и рубашка, а древняя: белая рубаха с красной вышивкой по вороту, широкие штаны, кожаные поршни на ногах. Волосы распущены, в них вплетены тонкие веточки с мелкими цветами — теми самыми, сон-травой, но он их не боится. И крылья? Нет, крыльев нет — только шрамы на спине, видимые через полупрозрачную ткань рубахи. Они похожи на следы от ожогов или от того, что когда-то было вырвано с корнем.

Он замечает мой взгляд.

— Здесь я настоящий, — говорит он. — Не прячусь. Не притворяюсь человеком.

— Ты красивый, — вырывается помимо воли. Смущаюсь, краснею, но он не смеётся. Только улыбается — мягко, грустно, с той самой печалью, которая не проходит даже здесь, на волшебном