Братство рыжих - Лилия Владимировна Волкова

А ещё всё время искал взглядом Петьку. За столом сидит – смотрит, где там сын. Стоит возле барбекюшницы – тоже смотрит. И подходит, и спрашивает, как дела, не замёрз ли, не устал, не голодный. И почти уже ночью пришёл в гостиную, где Петька с Тимом в приставку резались, и не только спать заставил пойти, но проводил до комнаты и даже одеяло подоткнул. Значит, отец его, Петьку, любит? Значит, ему не всё равно? И пусть Петька сначала обиделся, что его спать отправили, но он давно уже знает: взрослые иногда заставляют детей делать то, что им не нравится, но это такая у них любовь. Забота вроде как. Ну не умеют они любить и заботиться о детях иначе, что с них взять?..

Обо всём этом, неприятном и «травмирующем» (это слово сказала мама, когда пересказывала бабушке разговор с психологом), Петька думал как-то очень активно и, чтоб процесс шёл полегче, всё время перекладывал себя туда-сюда по кровати: то ноги на стену закинет, то сядет, обхватив руками колени, то ляжет на бок, скрутившись калачиком. Разнообразные телодвижения вроде способствовали размышлениям, но, в очередной раз изменив позу, он вдруг начал скользить, бестолково дрыгать ногами, хвататься руками за воздух. Ничего хорошего из этих панических движений не вышло, и Петька вместе с покрывалом свалился на пол башкой вниз. Хорошо хоть, что успел сгруппироваться и подставить руки.

Но падение вдруг сработало, помогло так хорошо, как он и не надеялся. В голове всё вдруг стало на свои места, и Петька даже рот открыл от удивления. Чего проще: если не хочется отказываться от встреч с отцом, но и маму с бабушкой расстраивать тоже нежелательно, нужно просто с ними поговорить! Поговорить, объяснить, сказать столько слов, чтоб они всё поняли, осознали и перестали убирать еду в холодильник до того, как их сын и внук поужинал. Но сначала всё равно придётся извиниться. Придётся же? От этой мысли Петька слегка приуныл, но быстро взял себя в руки, и в переносном, и в прямом смысле. Скрестив на груди руки и обхватив ими плечи, он выпрямился и довольно громко произнёс: так, сейчас ты пойдёшь и скажешь «простите меня, пожалуйста». Нет, лучше так: я очень прошу вас меня простить, я постараюсь больше вас не обижать, честное слово. Честное-пречестное!

Он решительно открыл дверь и оттолкнул её от себя с такой силой, что шваркнул ручкой стену. Вздрогнул, замер, ожидая, что уж сейчас-то точно кто-то выскочит из своей комнаты и спросит: что случилось? Что за шум, а драки нету? Петь, ты в порядке? Скорей всего, это будет мама. Или бабушка. Или всё-таки мама?..

Но в коридоре было тихо. Так тихо, как никогда раньше в их квартире, разве что по ночам. За дверью маминой комнаты, бывшей гостиной, не звучала тихонько музыка, как обычно по вечерам; и от бабушки не доносилось ни одного звука её любимых детективов и сериалов про трудную жизнь или про любовь.

Хорошо, конечно, что у каждого в их доме есть своё убежище (кроме Мухи, но он и не любит одиночество, и тайн у него никаких нет). Но разве хорошо, что у них теперь так: каждый сидит в своей комнате, закрытый, как какой-нибудь узник, а тишина в доме стоит как на кладбище? Даже Муха молчит! Не лает, не рвётся к Петьке, не пытается залезть на руки одновременно ко всем своим хозяевам. А ведь раньше это было его любимое занятие: сидеть так, чтоб передние лапы стояли на маме, задние – на бабушке, а голова – где-нибудь у Петьки под мышкой…

Так что делать? Зайти к каждой по очереди? Но хватит ли у него сил повторять всё по два раза? Как там он придумал? А, да: я очень вас прошу меня простить и постараюсь больше вас не обижать, честное слово. Лучше, наверное, вызвать их обеих на кухню и там всё сказать. Или прямо здесь, в коридоре, чтоб не тянуть за хвост никакое животное.

Петька стукнул костяшками пальцев по одной двери, потом быстро, как кенгуру, перепрыгнул к другой и тоже постучал. И когда мама с бабушкой одновременно возникли на пороге, выпалил:

– Я очень вас прошу себя простить и постараюсь больше меня не обижать! Честное-пречестное!

Глава 8

Фальшивая диссертация и пёстрый поводок

Если б Летка описывала своё нынешнее настроение, то обязательно использовала бы выражение «на душе кошки скребут» и уточнила бы, что недовольных мурлык было не меньше десятка. И собак там, на душе, тоже было немало: одни лаяли, другие рычали, третьи тоскливо подвывали.

Дни – тревожные, томительные – то проносились мимо, как скоростной поезд, то ползли, как стовагонный товарняк. А Летка будто стояла на переезде и всё ждала, что поднимут шлагбаум и там, на другой стороне, жизнь снова станет спокойной и благополучной.

Ей хотелось изменений к лучшему, но их не было. Бабушка часто говорила: «Отсутствие новостей – хорошая новость». И Летка пыталась радоваться тому, что к худшему пока тоже ничего не изменилось.

Новое место для приюта ещё не нашли, зато новый хозяин земли пока не давал о себе знать, а значит, впереди ещё полтора месяца на поиски.

Школа надоела, как горькая редька, но зато до конца учебного года всего несколько недель, и оценки у неё намечаются вполне приличные.

Папа нервничал из-за украденной статьи, но зато его новую работу опубликовали в престижном иностранном журнале.

Серьёзно заболела давняя, ещё институтская подруга родителей, и мама с папой собирали по знакомым деньги, искали врача и очень переживали. Но рак обнаружили на ранней стадии, и, по прогнозам врачей, у тёти Светы был шанс на полное выздоровление.

А ещё Летка очень соскучилась по бабушке и считала дни до того момента, когда можно будет войти в самолёт и, сидя у иллюминатора, смотреть с высоты то ли на настоящую землю, то ли на карты в «Гугле». А после ехать вдоль берега моря и ждать, когда же за следующим поворотом покажется знакомый голубой забор; и совсем уже потом – открыть калитку, войти в любимый двор и увидеть Фунта, Альму, Мушку, Динку – всех-всех её собак.

Мама предлагала уже сейчас, заранее, купить Летке билет на юг, но пришлось отказаться. Неизвестно, когда приют будет перебираться на новое место, а при переезде каждая пара рук будет на счету.

Тявкнул мобильный. Для некоторых сообщений Летка настроила особый сигнал: записала,