Братство рыжих - Лилия Владимировна Волкова

что собирался, – не говорить и не делать? Значит, что-то с ним, с этим человеком, не так? Он вспомнил, что однажды мама смотрела фильм, где человек совершил убийство, но не знал об этом, потому что на самом деле убил вовсе не он. То есть на самом деле он, то есть его вторая личность, про которую первая даже не подозревала. Расследовал это преступление очень хороший сыщик, не хуже Шерлока Холмса, наверное. И он видел: улики против убийцы железные, просто несокрушимые, но этот вроде как убийца очень искренне уверяет, что ни в кого ножом не тыкал. А потом, когда сыщик вместе с врачом-психиатром сумели заставить вторую личность показать себя, то у этого убийцы (и одновременно не-убийцы!) не только голос изменился, но даже лицо стало немного другое.

Вспомнив фильм, Петька схватил телефон и стал гуглить про раздвоение личности. Но довольно быстро понял: не, это не про него. Он-то всё помнит, всё-всё, хотя кое-что предпочёл бы и забыть. И испытал одновременно и радость (а кто бы не обрадовался на его месте?), и безнадёжную тоску. Всё по-прежнему было непонятно и не сулило ничего хорошего.

В тот день, когда он вернулся с дачи, вначале всё складывалось нормально и даже хорошо. Он похвастался новым телефоном маме и бабушке, и они вроде бы даже обрадовались. Или просто сделали вид. Потом приходил Сашка, и Петька, словно и не желая этого (снова и опять!), начал расписывать, как классно было на даче, какой дом, какой бассейн и прочая дребедень. А когда Сашка уходил, Петька зачем-то сказал гадость про маму и бабушку. Сказал – и сам испугался, потому что в очередной раз не мог понять, как это получилось. Глядя под ноги, проскользнул к себе в комнату; тихонечко, чтоб ни стука, ни скрипа, закрыл дверь; лёг, не раздеваясь, на кровать и сунул голову под подушку, оставив только небольшую дырку, чтоб дышать.

Эту фразу, про «бабские разговоры», Петька услышал как раз на даче, от её хозяина. Знакомясь, Игорь Николаевич сразу же предложил звать его просто Игорем. Петьке показалось странным и неудобным называть взрослого и почти незнакомого дядьку по имени, так что он старался обходиться вообще без обращения. Просто говорил «скажите, пожалуйста», или «где у вас это», или «а можно я ещё раз поплаваю в бассейне». Игорь Николаевич (даже сейчас, мысленно, Петьке не удавалось отбросить отчество) кивал, улыбался и вообще был вроде бы нормальным таким чуваком; может, только слишком громким.

Они там, на даче, вообще все оказались ничего, не злые и не противные, в том числе немногочисленные женщины, одна из которых, кажется, была то ли поварихой, то ли помощницей по хозяйству. Именно с ней тётя Марина, жена владельца дачи, и обсуждала что-то связанное с готовкой и накрытым столом, долго, громко и при всех. После чего Игорь Николаевич одновременно и весело, и слегка раздражённо сказал: «Что вы тут… развели бабские разговоры! Идите на кухню и там балабольте!» Но тётя Марина не обиделась. Она, кажется, даже засмеялась, в шутку шлёпнула мужа раскрытой ладонью по затылку и ответила что-то вроде «Как, значит, есть вкусненькое, ты тут как тут, а как разговор об этом, то ты вредничаешь». И всё! Никто не возмущался, не ссорился, никто не леденел лицом, как Петькина мама…

Как всё это сложно! Что кому можно сказать, что нет. Кто просто похихикает, а кто оскорбится на всю жизнь. И ещё попробуй догадайся, что он оскорбился! Вот Сашка, например, сегодня. Сидел-сидел, а потом вскочил и почти сбежал, как будто обиделся на что-то. А на что? Ничего же не случилось! И отец, кажется, тоже обиделся, когда Игорь Николаевич телефон подарил. Даже не захотел рассматривать, когда Петька хотел ему показать. Ну, тут хоть можно предположить: что сам не догадался такой подарок сделать. Но Петька-то не виноват? И Игорь Николаевич тоже. Вообще никто не виноват!..

– Петя. – Бабушкин голос за дверью звучал как-то равнодушно, будто она не со своим внуком говорит, а каким-то незнакомым пацаном, который случайно попал в их квартиру. – Ты, если есть захочешь, сам себе подогрей. Мы уже поели, я всё убрала и иду к себе. И Муху с собой заберу.

Топ-топ, шлёп-шлёп – стучали по линолеуму бабушкины тапочки, смешные, с заячьей мордой и ушами. Шаги постепенно удалялись, потом совсем затихли, скрипнула дверь, а Петька, высунув голову из-под подушки, всё ещё моргал, не в силах поверить, что это говорила бабушка. Бабушка! Которую он знал с рождения. Которая, как рассказывала мама, носила его на руках часами, когда Петька был маленький и ни в какую не хотел спать по ночам. Которая однажды защитила его, трехлетнего, от собаки, специально засунув свою руку в пасть огромного пса, который хотел Петьку покусать или вообще разодрать на куски. Шрам на бабушкиной ладони виден до сих пор; мама рассказывала, что бабушке пришлось делать уколы в живот от бешенства и что потом они боялись, что Петька станет заикой или будет сильно бояться собак. А он вырос – и нисколько не боится, а совсем даже наоборот. И эта бабушка никак, совсем никак не могла просто уйти с кухни, спрятав всю еду в холодильник, и не поуговаривать Петьку полчаса, чтоб он поел, хотя бы немножко, хоть чуть-чуть, а то будет болеть живот, а голова, наоборот, работать не будет.

От такой бабушки Петьке стало так плохо, так тоскливо и так стыдно, что он снова зарылся головой в подушку и даже пару раз стукнул кулаками по этой подушке и себе по голове заодно.

Что с этим теперь делать? Что?! Если мама и бабушка так не рады Петькиным встречам с отцом, то, получается, он должен их прекратить, что ли? Просто взять и перестать? Но он не мог. Ему было интересно. И странно. И немного страшновато, хотя бояться вроде было нечего. Но он всё приглядывался, присматривался, прислушивался. Вот отец говорит с кем-то по телефону: уверенно, своим особенным голосом, которому невозможно не подчиниться. Вот смеётся, закидывая голову, над анекдотом, который рассказал кто-то из компании, кажется, мужчина по имени Роман. Этот Роман был самым громким, самым весёлым, без конца травил анекдоты и сам над ними первый хохотал; а к концу первого вечера напился так, что сполз с плетёного кресла и валялся на траве, как куча хлама. А отец не пил! То есть пил, наверное, как и все, и говорил тосты «за дружбу», «за прекрасных дам», «за то, чтоб у нас всё было,