Доверие Точка возврата - Ева Шах

— Хорошо, — сказала я слишком ровно.

Он это услышал. Конечно.

— Не потому, что не хочу тебя рядом, — сказал Андрей. — А потому что не имею права снова втягивать тебя в это.

Я потерла лоб.

— Слушай, может, ты все-таки иногда будешь формулировать менее опасно? У меня после твоих фраз внутренний мир либо падает в обморок, либо начинает писать стихи.

На этот раз он действительно усмехнулся.

Чуть-чуть.

Почти болезненно.

— Постараюсь.

— Не надо. У тебя всегда плохо получалось «постараюсь». Ты или делаешь, или рушишь. Промежуточные состояния тебе не идут.

И вот тут он вдруг поднялся.

Обошел стол.

Остановился рядом.

Я тоже встала — инстинктивно, слишком быстро, будто если останусь сидеть, окажусь уязвимее, чем могу себе позволить.

Мы стояли очень близко.

Так близко, что я слышала его дыхание.

Так близко, что воздух между нами стал почти плотным.

— Я не хочу больше ничего рушить, — сказал он.

Голос низкий. Тихий. Неуверенно уверенный — так тоже, оказывается, бывает.

У меня пересохло во рту.

Потому что таким голосом не говорят случайные вещи.

Таким голосом обычно говорят правду, за которую потом долго расплачиваются.

— Поздновато ты определился, — ответила я.

— Да.

— И что теперь?

— Не знаю.

— Это начинает раздражать.

— Меня тоже.

Я смотрела на него, и мне хотелось одновременно толкнуть его в грудь, обнять, выставить вон и потребовать, чтобы он немедленно остался.

Невероятно, насколько быстро один мужчина способен вернуть женщину к состоянию, в котором она сама себе кажется плохо организованным стихийным бедствием.

Он поднял руку.

Медленно.

Очень медленно.

Я могла бы отстраниться.

Должна была.

Но не двинулась.

Его пальцы убрали с моей щеки выбившуюся прядь волос.

Всего одно касание.

Легкое.

Почти невесомое.

Но меня ударило так, будто он дотронулся не до щеки, а прямо до всего, что я три года заколачивала внутри досками.

— Не делай так, — выдохнула я.

— Почему?

— Потому что я пока не решила, хочу ли тебя простить или ударить.

— Можешь совместить.

Я уставилась на него.

Секунда.

Вторая.

А потом — не выдержала и тихо рассмеялась.

Вот что он за человек такой?

Как ему удается стоять посреди пепелища нашего брака и все равно находить такие реплики, от которых у меня внутри на секунду вспоминается жизнь?

— Тебе пора, — сказала я.

— Да.

Но не уходил.

Я тоже не двигалась.

Проклятье.

Сколько можно вообще вот так стоять, как два человека с общим прошлым и совершенно неприличным количеством непрожитого?

— Андрей.

— Что?

— Если ты не уйдешь сейчас сам, я, возможно, сделаю глупость.

Он чуть склонил голову.

— Какую?

— Например, поцелую тебя. А потом возненавижу себя так сильно, что мне придется уехать в монастырь. А я, честно говоря, не уверена, что их библиотечная система меня устроит.

Он закрыл глаза на секунду.

Буквально на секунду.

А когда открыл, в них было такое… такое острое, сдержанное желание, что у меня низ живота свело судорогой.

Господи.

Нет.

Нет-нет.

Сейчас нельзя.

— Тогда я пойду, — сказал он.

И вышел.

А я осталась стоять посреди кухни, дыша так, будто только что отбилась от пожара.

Глава 12

Глава 12

Глава 12

После его ухода квартира стала слишком тихой.

Не уютно-тихой, как бывает после долгого дня, когда наконец можно сбросить с себя внешний мир вместе с обувью и лифчиком. Нет. Это была тишина с отсутствием. С внезапно вырванным куском напряжения. Так бывает, когда долго держишь в руке что-то тяжелое, потом отпускаешь — и не понимаешь, почему ладонь все еще помнит вес.

Я походила по кухне.

Потом по комнате.

Потом снова по кухне.

Потом открыла холодильник, посмотрела внутрь с видом человека, который надеется найти там ответы, смысл и хотя бы приличный сыр. Не нашла ничего, кроме одинокого йогурта, двух яиц и зеленого лука, который уже имел выражение лица пенсионера на остановке.

Телефон завибрировал.

Алиса.

Конечно.

Вселенная вообще любит подсылать к нам людей именно в тот момент, когда мы больше всего похожи на плохо запеченную внутреннюю катастрофу.

— Да, — сказала я.

— Ну? — спросила она сразу. — Судя по тому, что ты не написала, ты либо занята, либо в обмороке, либо целуешься с прошлым. И, зная тебя, самый страшный вариант — третий.

Я села на диван и закрыла глаза.

— Можно я выберу обморок?

— Нельзя. Я уже налила чай и морально приготовилась к подробностям.

— Алиса…

— Только не говори, что это «долго объяснять». У нас, между прочим, вся зима впереди, а у меня носки новые, теплые, я высижу.

Я вздохнула.

И рассказала.

Не все сразу. Кусками. С паузами. Иногда сбиваясь, иногда начиная со смешного, потому что если начать прямо с боли, можно захлебнуться. Про отца. Про больницу. Про диагноз Андрея. Про письмо. Про его мать. Про звонок. Про то, как у меня теперь ощущение, будто мне выдали обратно часть жизни, но в мятом виде и без инструкции по применению.

На том конце долго молчали.

Потом Алиса очень тихо сказала:

— Охренеть.

— Именно.

— Нет, я знала, что жизнь любит странные сюжеты, но это уже какой-то автор, который ненавидит своих героев лично.

— Спасибо. Очень поддерживает.

— Я не закончила. Во-первых, я хочу найти его мать и посмотреть на нее так, чтобы ей стало неуютно даже в собственных бриллиантах. Во-вторых, твой бывший, конечно, редкостный клинический идиот, но… — она сделала паузу, — но, кажется, не злодей.

Я уставилась в потолок.

— Прекрасная характеристика для любви всей моей молодости. Не злодей. Спасибо, Алиса, я сейчас прямо на стену это повешу.

— А что? Очень жизненно. Злодеи вообще скучные. Проблема всегда в тех, кто любит, но делает это как ненормальный медведь с дипломом.

Я расхохоталась.

Вот за это я ее и любила.

За способность одной репликой превратить эмоциональную мясорубку в почти переносимую картину.

— Ненормальный медведь с дипломом, — повторила я.

— Именно. Большой, умный, опасный и не умеющий обходиться с хрупким.

— Ты только что описала половину мужчин страны.

— Да, но этот твой.

Я резко села.

— Он не мой.

— Конечно. А кто тогда у тебя чуть не остался на кухне до поцелуя?

Я замерла.

Медленно.

Очень медленно.

— Откуда ты…

—