Доверие Точка возврата - Ева Шах

Подушку.

Плед.

Потом вспомнила про вторую подушку, потому что Андрей всегда спал, подложив одну под голову, а вторую под плечо или локоть — не знаю зачем, но без этого долго ворочался, как морально недоустроенный медведь. И, конечно же, тут же одернула себя.

Стоп.

Нет.

Хватит.

Не надо так легко соскальзывать обратно в привычку заботиться о нем так, будто тело до сих пор числится в браке, а мозг просто не успел переподписать документы.

Я взяла только одну подушку.

Отнесла в гостиную.

Разложила диван.

— Если что, одеяло теплое, — сказала я.

Он стоял в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрел на меня тем самым взглядом, от которого у меня когда-то слабели колени. Сейчас они, конечно, не слабели. Нет. Они просто хотели устроить забастовку на фоне слишком большого количества прошлого в одном квадратном метре.

— Спасибо, — сказал он.

— Пожалуйста. Не привыкай.

— Поздно, ты уже второй раз добрая за сутки.

— Это случайность и гормоны погоды.

— Уверен, что нет.

Я выпрямилась и посмотрела на него.

— Ты всегда был отвратительно самоуверен в вещах, касающихся меня.

— Не всегда.

— Ну да. Иногда ты предпочитал просто принять судьбоносное решение и ничего не сообщить.

Попала.

Опять.

Его лицо дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

Этого было достаточно, чтобы я сразу же почувствовала укол вины.

И в который уже раз за эти сутки ужаснулась тому, что до сих пор умею причинять ему боль с хирургической точностью.

Боже, какой же из нас двоих все-таки более опасный человек? Он, который однажды все разрушил из страха? Или я, которая умеет каждую правду заточить до состояния лезвия?

— Извини, — сказала я прежде, чем успела передумать.

Он вскинул взгляд.

— За что?

— За это.

— Не надо.

— Почему? Ты же весь день просишь у меня прощения. Мне теперь тоже можно.

— Мне нужно. Тебе — нет.

Я усмехнулась.

— Как удобно. Ты и в извинениях пытаешься контролировать ситуацию.

— Нет. Просто не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой за закономерную реакцию.

— Ой, перестань. Я взрослая женщина. Я имею полное право иногда быть стервой по выбору, а не по обстоятельствам.

На этот раз он усмехнулся уже заметнее.

— Это успокаивает.

— Что именно?

— Что я не один такой.

Я посмотрела на него, прищурившись.

— Какой — такой?

Он чуть пожал плечами.

— Сложный.

— Андрей, ты не сложный. Ты — как дорогой сейф, который сначала хочется открыть, потому что красиво и интересно, а потом выясняется, что инструкция на китайском, код сбоит, а внутри вообще может лежать динамит.

Он медленно кивнул.

— Очень лестно.

— Я старалась быть точной.

Он сделал шаг в комнату.

Потом еще один.

И вот опять. Опять это странное натяжение воздуха, которое возникает между людьми не из-за действия, а из-за его возможности. Когда до поцелуя еще далеко, но уже слишком близко для спокойной беседы о текстиле.

— А ты? — спросил он.

— Что — я?

— Какая ты?

Я фыркнула.

— Сейчас? Уставшая. Злая. Невыспавшаяся. В спортивных штанах под достойным свитером.

— Нет. Вообще.

Я замолчала.

Потому что это был опасный вопрос.

Не в смысле интимности даже. Хуже. В смысле честности. Люди редко спрашивают друг друга по-настоящему: какой ты? Обычно они имеют в виду удобную версию — для свидания, для семьи, для работы, для истории, которую потом можно рассказать друзьям без лишнего неловкого молчания.

А он сейчас спросил всерьез.

— Я? — переспросила я, чтобы выиграть секунду.

— Ты.

Я опустилась в кресло. Просто чтобы не стоять напротив него, как на тонкой границе между прошлым и глупостью.

— Я человек с хорошей фантазией и плохими механизмами самозащиты, — сказала я. — Я умею быть очень веселой, если не больно. И очень колючей, если страшно. Я люблю порядок только в книгах и на полках, а в жизни всегда немного живу как попало. Я быстро привыкаю к людям, если люблю, и очень долго потом отвыкаю. Я иногда говорю слишком резко, потому что боюсь сказать слишком нежно. И я… — я запнулась, — я, кажется, все еще не научилась жить так, чтобы не надеяться на лучшее даже там, где уже видела худшее.

Он смотрел на меня так, будто я только что вытащила из себя не ответ, а оголенный нерв и положила между нами.

— Твоя очередь, — сказала я быстро, пока не передумала и не умерла от стыда.

Он сел на край дивана.

Плечи его впервые за вечер немного расслабились.

— Я упрямый.

— Это я уже заметила. Еще лет шесть назад.

— Я привык все держать под контролем, потому что не умею иначе справляться со страхом. Я часто принимаю решения слишком быстро, если думаю, что медлить опасно. Я хуже, чем кажусь, в доверии. И лучше, чем кажусь, в верности.

У меня внутри что-то болезненно дернулось.

Лучше, чем кажусь, в верности.

Вот тебе и весь наш брак в одной строке. Я строила себе сценарии с другой женщиной, а он, оказывается, боролся не с искушением, а с собственной головой и смертью.

— Я люблю молчать рядом с теми, кому доверяю, — продолжил он. — И ненавижу объяснять очевидное. Это, как выяснилось, не всегда достоинство.

— Мягко сказано.

— Я знаю. Еще я… — он сделал паузу, — я очень плохо переживаю мысль, что могу стать для любимого человека слабостью вместо опоры.

Вот.

Вот оно.

Сердце моей беды.

Сердце его ошибки.

И, может быть, сердца всей той любви, которая с самого начала была слишком гордой, слишком сильной и слишком неумелой в уязвимости.

— Андрей, — сказала я тихо, — иногда быть слабостью и быть любимым — это одно и то же.

Он не ответил сразу.

Потому что, кажется, это было именно то, что он и сам начинал понимать, но слишком поздно.

Я поднялась.

— Ладно. Хватит философии на квадратный метр. Я пойду спать, пока мы окончательно не превратились в пару людей, которые обсуждают душу под пледом и чай. Это уже не роман, а коварная ловушка для психики.

Я направилась к двери в спальню.

— Ника.

Я обернулась.

Он смотрел на меня прямо.

— Спасибо, что не оставила меня одного.

У меня сжалось горло.

И вот тут мне пришлось включить последний уцелевший механизм обороны