Доверие Точка возврата - Ева Шах

Ника, — перебила Алиса голосом женщины, у которой нюх на романтические катастрофы лучше, чем у сомелье на вино. — Я не знаю деталей, но я знаю тебя. Ты так дышишь только в двух случаях: после бега и после мужчины, с которым тебе опасно.

Я провела ладонью по лицу.

— Не было поцелуя.

— Значит, будет.

— Нет.

— Хорошо, не будет. Но тогда у тебя такой тон, будто ты сама себя убеждаешь, а не меня.

Я застонала и сползла по спинке дивана.

— Почему ты всегда права в самые отвратительные моменты?

— Потому что у меня низкая личная жизнь и высокая наблюдательность.

— Это почти тост.

— Я и есть тост. Намазанный сарказмом.

Мы помолчали.

Потом она спросила уже серьезно:

— Что ты чувствуешь?

Я рассмеялась.

Тихо, безрадостно.

— Все.

— Конкретнее.

— Я злюсь. Мне больно. Мне жалко его. Мне жалко себя. Я хочу узнать, где правда заканчивается и начинается очередная ловушка. Я хочу никогда его больше не видеть. И я хочу, чтобы он снова вошел в эту дверь прямо сейчас.

— О, — сказала Алиса. — Ну, поздравляю. Это любовь. Незапланированная, недолеченная и снова в активной фазе.

— Не говори так.

— Почему? Боишься?

— Да.

Я сказала это слишком быстро.

Слишком честно.

И сама от этого замолчала.

Потому что одно дело — думать. Другое — произнести вслух. Страх всегда становится реальнее, когда слышишь собственный голос.

— Это нормально, — мягко сказала Алиса.

— Ненавижу нормальное.

— Я знаю. Но все равно. После того, что ты узнала, было бы странно не поплыть.

— Я не хочу плыть.

— Тогда хотя бы не строй из себя волнорез. Не поможет.

После разговора с Алисой я приняла душ. Стояла под горячей водой долго, пока кожа не покраснела, а зеркало в ванной не запотело до полного исчезновения отражения. Иногда очень хочется не видеть собственное лицо. Особенно когда оно слишком явно напоминает женщину, которая вот-вот снова влюбится в неприятности.

Потом заварила себе чай.

Потом не пила его.

Потом взяла книгу.

Потом не читала.

Потом выключила свет и легла, хотя было еще рано.

Заснуть, конечно, не смогла.

Телефон лежал рядом.

Темный.

Молчаливый.

Невыносимый.

Я смотрела на него минут десять.

Потом пятнадцать.

Потом сдалась и открыла переписку с Андреем. Там было одно вчерашнее сообщение: Уезжай. И его ответ. Все. Как будто наши отношения можно уместить в четыре слова и один недосказанный пульс.

Я набрала:

Ты доехал?

Смотрела на текст.

Удаляла.

Писала снова:

Как прошло?

Снова удаляла.

Потом в приступе редкой зрелости отложила телефон в сторону и уткнулась лицом в подушку.

Через минуту телефон завибрировал сам.

Сообщение от него.

Я уехал от нее.

Сердце ударило слишком сильно.

Я села.

Прочитала еще раз.

Потом еще.

Написала:

И?

Ответ пришел не сразу.

Минут через пять.

Пять мучительных, длинных минут, за которые я успела придумать двадцать сценариев, дважды обидеться и трижды мысленно объявить монастырь все-таки неплохой идеей.

Наконец экран загорелся:

Я не знал, что человек может стать таким чужим за один вечер.

И все.

Я перечитала.

Потом еще раз.

И, к моему огромному стыду, у меня защипало глаза.

Потому что это было сказано не как упрек, не как красивая трагическая реплика. А как факт. Очень человеческий. Очень одинокий.

Я написала:

Ты где?

На этот раз ответ пришел почти сразу:

Еду.

Я смотрела на экран.

Потом спросила:

Куда?

Три точки.

Исчезли.

Появились снова.

И только потом:

Не знаю.

Вот так.

Одиннадцать букв, которые прозвучали почти как крик.

Я вскочила с кровати.

Села обратно.

Встала опять.

Господи.

Нет.

Да.

Нет.

Да чтоб тебя.

Я набрала:

Если хочешь, можешь заехать.

Отправила раньше, чем успела испугаться.

Сразу пожалела.

Потом еще раз пожалела.

Потом решила, что раз уж репутация разумного человека сегодня и так мертва, можно не церемониться с остатками.

Ответ пришел быстро.

Хочу.

Я уставилась на это слово так, будто оно сейчас начнет светиться, петь и в принципе вести себя неприлично.

Потом пошла на кухню.

Потом вернулась.

Потом снова пошла.

Потом включила свет.

Потом выключила верхний и оставила только лампу над столом, потому что в мягком свете всегда легче переживать собственную эмоциональную деградацию.

Он приехал через двадцать минут.

Я открыла дверь почти сразу, будто стояла за ней все это время. Хотя нет. Не будто. Именно стояла.

Андрей выглядел так, как будто день прошел по нему катком, а потом еще раз на всякий случай сдал назад. Пальто нараспашку, волосы мокрые от снега, взгляд усталый и какой-то слишком открытый. Опасно открытый.

— Привет, — сказал он.

Господи.

Привет.

Ну конечно.

Не «я, возможно, только что потерял мать как моральную величину». Не «я не понимаю, как дальше жить с этим знанием». Не «помоги». Нет. Просто «привет».

Мужчины и их удивительная способность приходить с апокалипсисом в душе в тоне, будто зашли соль попросить.

— Заходи, — сказала я.

И он вошел.

Глава 13

Глава 13

Глава 13

Он снял пальто в прихожей, и я вдруг поймала себя на том, что смотрю не на него целиком, а на детали. На то, как он проводит рукой по волосам, стряхивая воду. Как медленно разувается, будто каждый жест требует усилия. Как на секунду прикрывает глаза, когда теплый воздух квартиры сталкивается с тем холодом, который он принес с улицы и, кажется, изнутри тоже.

Усталость всегда делает людей красивее и опаснее одновременно. С красивыми все понятно — черты резче, взгляд глубже, в лице появляется что-то настоящее, незащищенное. А опаснее — потому что именно в такой незащищенности мы, идиотки, и начинаем видеть душу там, где вчера еще вполне успешно строили стену.

— Чай? — спросила я.

— Да.

Пауза.

— Или что покрепче, если у тебя есть.

— У меня есть варенье из черной смородины. Считай, почти настойка для нервных.

Он коротко усмехнулся и прошел на кухню.

Я включила чайник. Снова. Этот чайник за последние двое суток работал больше, чем психологическая помощь по стране.

Мы молчали, пока я ставила чашки, доставала мед, печенье, которое вообще-то берегла для Алисы, но что там уже — сегодня день полного разгрома запасов и самообладания.

Андрей сел за стол. Локти на колени, руки сцеплены, взгляд в пол. И в этой позе было столько нехарактерной для него потерянности, что мне пришлось буквально приказать себе