Роковой 53-й. Смертельные игры - Елена Анатольевна Прудникова

«Однако даже отказываясь от ранее данных показаний, Майский в собственноручном заявлении на имя Берии, признал ряд фактов, изобличающих его в измене Родине и предательстве интересов Советского Союза.

В частности, Майский писал в этом заявлении:

“…Я был англофилом и не всегда совершенно ясно представлял, где проходит линия водораздела между советскими интересами и британскими интересами”.

“…Постепенно в ходе 11 лет, проведенных мною в Лондоне на посту посла, сложились излишне дружественные отношения между мной и такими людьми, как Черчилль, Иден, Бивербрук, Ллойд-Джордж и др. …”

…Игнорируя эти признания Майского, Берия дал распоряжение прекратить производством уголовное дело по обвинению Майского… Только арест Берии не дал ему возможности осуществить освобождение из-под стражи изменника Родины Майского».

Почему эта история забавная? Потому что в ходе суда над Майским, который состоялся в 1955 году, следствие ничего доказать не смогло. Поскольку освобождать его было неудобно, придрались к совершеннейшей мелочи, сунули шесть лет высылки и тут же помиловали, в 1957 году Майский был восстановлен в партии, а в 1960 году — реабилитирован. То есть «обвинительное заключение» никак не может быть написано после 1957 года, когда дипломата восстановили в КПСС.

Кстати, понимаете теперь, откуда взялись повторяемые хрущевцами рассказы об ужасах тридцать седьмого года? Либо из этих квазиюридических сказок, либо эти сказки писали те самые люди, которые в годы репрессий именно так и поступали и именно на таких основаниях расстреливали. Каждый может выбрать то, что нравится.

Там еще много чего написано, вплоть до того, что Берия давал ложные сведения о своем партийном стаже (не с 1920-го, а с 1917 года — ужас-то какой!) и сожительствовал с кучей женщин (ну и что?). В чем проблема данного документа? То, что вроде бы как-то доказано, не является преступлением, а то, что является преступлением, не доказано. Но если кого такое и смущало, то уж всяко не Никиту Сергеевича и его команду.

В декабре вроде бы состоялся суд — значит, какое-то обвинительное заключение все же было. Но и тут не обошлось без затей.

Кабинет главного политработника МВО Пронина оборудовали под судебный зал, где предстояло заседать специальному судебному присутствию — военные держались за своего «человека в шляпе», прямо как Уральский совет за царскую семью[23]. Рассматривать дело было решено в особом порядке, без участия сторон. Обвинительное заключение подсудимые получали за сутки до суда, кассации и прошения о помиловании не допускались, приговор к высшей мере наказания приводился в исполнение немедленно. В 1934 году, когда был введен «особый порядок», в постановлении ЦИК и СНК указывалось, что эта процедура применяется при расследовании дел о терроре. Актов террора в обвинительном заключении не наблюдалось, но это, как нетрудно догадаться, никого не смутило.

Судей было аж восемь человек, из них только двое профессионалов: к органам юстиции имели отношение первый заместитель председателя Верховного суда Е.Л. Зейдин и председатель Московского городского суда М.И. Громов. Кто же остальные?

Председателем Специального судебного присутствия был маршал Конев. Очень интересный, знаете ли, товарищ. В 1941 году его почти обвинили в катастрофических неудачах первых месяцев войны (он командовал несчастным Западным фронтом во время «вяземской катастрофы», стоившей Красной армии, по разным оценкам, от 400 до 700 тысяч человек). Спас его маршал Жуков, который уговорил Сталина понизить Конева в должности и назначить к нему. Позже маршал Конев щедро «расплатился» со спасшим его Жуковым, приняв в 1957 году самое активное участие в травле опального маршала, и даже по поручению партии подписал статью в газете «Правда». Ничего не скажешь, милый человек…

Еще одного представителя военных, генерала Москаленко, мы уже знаем.

Партия на суде была представлена Н.А. Михайловым, чистопородным функционером, с 1938 по 1952 год бывшим первым секретарем ЦК ВЛКСМ, а затем — секретарем ЦК КПСС.

Как бы от органов представителем был К.Ф. Лунев. Я пишу «как бы», потому что лишь в июле 1953 года он стал начальником Управления охраны МВД, а до тех пор был чисто партийным чиновником. «От Грузии» Берию судил М.И. Кучава, ответственный работник ЦК КП этой республики.

И наконец, солидность и вес этой компании должен был придавать Н.М. Шверник, в недавнем прошлом номинальный глава государства, председатель Президиума Верховного Совета СССР, а ныне «брошенный» на профсоюзы. Естественно, тоже родом из партаппарата. Позднее возглавлял комиссию по реабилитации жертв политических репрессий…

Итак, как мы видим, из восьмерых судей четверо представляли партию, двое — армию. Ну да ладно, хоть прядильно-ниточный комбинат, дело не в этом. Имел ли место сам процесс?

И опять слово Сухомлинову:

«Весь протокол судебного заседания, находящийся в деле Берия, не первый экземпляр. Старшее и среднее поколение хорошо помнит, каким способом печатались документы. В каретку машинки вставлялось 5–6 листов бумаги, между которыми закладывались копирки. Последние экземпляры “пробивались” хуже, и их было труднее читать. В протоколе суда по делу Берия бросается в глаза то, что запись показаний Меркулова исполнена более бледным шрифтом, чем остальных, а Берия — еще бледнее. Это значит, что протоколы размножались в большом количестве, и чем выше был начальник (в частности, Меркулов и Берия), тем больше экземпляров их показаний готовилось. Уже достоверно известно, что и копии, и оригиналы протоколов рассылались всем членам Президиума ЦК. Вот и получилось, что, допустим, десять первых экземпляров отослали в ЦК, а одиннадцатый — самый плохой — оставили себе… Короче, протокол показаний в суде Берия, как и Меркулова, читать без применения “технических средств” порой нельзя. Хорошие экземпляры отправили в “инстанцию”, а плохие оставили себе в деле».

Теперь о приговоре.

«По правилам судебного делопроизводства во всех уголовных делах, на каком бы уровне они ни рассматривались, оригинал приговора должен храниться в материалах дела и должен быть подписан всеми членами суда.

В нашем же деле оригинала приговора нет. Куда его отправили, можно только догадываться, а машинописная копия приговора судьями не подписана. Написано “верно”, стоит печать Военной коллегии Верховного суда СССР и подпись полковника юстиции Мазура, который возглавлял группу секретарей. С точки зрения судебного делопроизводства все неправильно. Уверен, в делопроизводство суда опять вмешалась “инстанция”.

Это что касается приговора. Теперь о протоколе.

Протокол судебного заседания заканчивается указанием о том, что 3 декабря 1953 года в 18 часов 45 минут Конев огласил приговор и объявил судебное заседание закрытым.

Протокол подписан Коневым и всеми секретарями. Без труда можно определить, что