Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

без венца, с головой обнажённой, как кровоточащая гроздь.

И не падают шишки, словно мёртвые птицы с ветвей.

Тишина после всей тишины…

Только я этом царстве живу!

Моя память меня возвращает в опьяняющий запах лесов…

Полуночный мудрец! Где утёс мой – опора моя в эту ночь?

С тишиной не закончится всё: Бог продолжит свой рык,

и на диске Луны отчеканится Лик.

Не проникнут ко мне из лесов моей памяти бычьи рога,

как лучи неподвижного солнца, стоящего над Гаваоном[71].

И быки не мычат мычаньем рабов, на которых надели ярмо,

у которых нет силы мычать на весь мир…

Подобно Самсону, сидящему с мощью своей одиноко в ущелье Эйтам[72],

подобно Давиду, скорбящему ночью о сыне своём Авшаломе[73],

подобно любому отцу возле крови сыновней…

Ведь оно тоже плоть

Свойство моря живёт в человеке: ведь оно тоже плоть.

Шумят волны моря, тиха его гладь.

И сон голубой человека подобен каналам воды.

И после мелодии звучной, поглощающей сердце – покой.

Чьи-то головы в небе, и чьи-то под солнцем,

а чьи-то – в могиле земной.

Из цикла «Трактат об отцах и детях»

«Сияла заря золотая на лицах детей…»

Сияла заря золотая на лицах детей,

которых мне Бог подарил – и на страже стояла олива.

В шкафу, где пророков и гениев книги и книги Завета,

я выбрал одну – и была среди мудрости всей

мне присланным кем-то она лучом искажённого света.

Отцы прямодушные наши тома этих книг

Чужими считали всегда за лукавый язык,

за пёстрое их многословье, а те, кто их пишет – бедны:

клюют с чужеземного поля, и ангелы им не видны.

Но первенец мой, сын Завета, пришёл на рассвете и встал,

от книги меня отделив – и глазами сияя меж книгой и мною,

промолвил: «Смотри!» – и смотрел я, и в сердце сказал:

«Так Милость Небесная светится голубизною!»

Сам ростом в два локтя, но выше колонны любой,

вошёл, как Божественный гость, и отец мой святой

стоял у него за спиной.

И всё искривлённое, скверное всё,

плоды винограда чужого и все иноверные нравы,

поникло, как флаг побеждённых, как будто с рассветным лучом

пришёл ко мне в Иерушалаим[74] отец мой живой, и на нём

шёлк белых субботних одежд, а не саван чужбины кровавый.

«Был материей тонкой, созданием Божьей руки…»

Был материей тонкой, созданием Божьей руки,

на исходе зимы воздух ветреных дней,

не проклюнутый птицами, цельный, как воды морей,

чей простор корабли бороздят, и где рыбьи плывут косяки.

А весной птицы воздух клюют, и лишь ангелов зорких глаза

видят клювьи следы – и они словно сито небес:

птичья песнь проникает сквозь них, не встречая ни стен, ни завес.

И завидуют ангелы птицам, слыша тонкие их голоса,

ибо первым хор ангелов пел, когда первая пала роса.

Эти птицы весною детей разбудили моих:

не машины, а множество птиц, распевавших везде.

Щебетали мои сыновья, будто звуков не знали иных,

дети в доме соседнем проснулись – ведь так же у них

не смолкал птичий гомон, и был я, как пленник в гнезде.

И я вспомнил сияние букв золотых: имя Бога отцов,

и в расшитый талит[75] я закутался, словно нагой,

и сказал я: так Бог возвеличился мой:

в блеск оделся, как в плащ, небеса натянул, как покров.

И над локтем тфиллин[76] укрепил я ручной,

И короной[77] талита покрыл я тфиллин головной,

«Скорбный вечером утром ликует» – запел я Давидов псалом,

полон счастьем еврея, озарённого Божьим лучом

на земле родников и песков: урожайной, скалистой, родной.

«Что за скрытая сила стояла за нами…»

Что за скрытая сила стояла за нами,

и вела нас по жизни? Подобно всем людям

были мы малышами, сосущими груди, юнцами,

закалёнными в битвах мужами – и больше такими не будем.

Как в садах плодоносных, так в нас много прелести было,

как в цветущих лугах, как в искрящихся водах потока.

А сердца горячи были наши в единстве с Божественной силой,

не боялись людей, открываясь лишь Божьему оку.

Но состарились мы, и на нас дети наши похожи,

словно тем же чеканом их свойства чеканят.

Их забавы – от нас, все их шалости – тоже:

то ломают игрушки, то рвут, то стучат-барабанят.

Упрекали мы их, как родители нас упрекали,

и как мы, наказанья боясь, они плакали – наше наследство.

К парикмахеру мы их водили, и лезвия ножниц мелькали,

и срезали их кудри, как волосы нашего детства.

Это был парикмахер другой: наш зарыт где-то в гнили.

Ни могильщиков, ни парикмахеров не убывает

в этом мире, где каждый идёт от рожденья к могиле,

словно лепит Создатель фигурки – и сам разбивает.

Ибо так отражается мир в ограниченных взорах,

что не видят глаза Божьей вязи в сплетенье событий,

от начала Творенья прекрасной – а там есть отверстья в узорах:

пустота с корнем вырванных тел – и уже не связать эти нити.

«Дочь моя, ты видна мне, как свет из-за тучи ночной…»

Дочь моя, ты видна мне, как свет из-за тучи ночной,

как в Иерусалимских горах первый луч золотой.

Эти горы – во мне, дочь моя, ты наследница их!

Дано