Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

class="v">ибо страсть и тоску измерять не умели в полноте бытия.

грусть и боль не умели мы взвесить, малый вес и большой,

суть вещей оценить не могли, потому что их ценность одна:

тот, кто часть потерял, и утративший всё,

оба сетуют горько, и каждый, скорбя о своём,

издаёт тот же стон,

и склоняет главу и черпает из того же источника слёз.

Мы не знали, сколько надо терпеть, чтобы справиться с горем,

с безмерной печалью,

и сравнить не могли мы глубины морей и оврагов.

Но в грядущем придёт к нам блаженство великой любви,

в песнопеньях, в стихах – им наполнится наша земля!

И с виденьями Высшего мира откроются нам

прелесть тел и соитья восторг,

как в слиянии солнца с луной.

И в сердцах зазвучит: это было в Эдеме в начале времён.

«И уже мы вдыхали когда-то…»

И уже мы вдыхали когда-то

запах сосен любимых, омытых сверкающим тёплым дождём.

И уже припадали не раз к этим водам студёным,

отражающим солнце, журчащим так тихо по склонам

из истока в далёком лесном роднике;

и ступали по этой тропе, выходящей из тени деревьев

и ведущей сквозь дикие травы к хрустальной реке,

где боролись мы с силой теченья, и весло было в крепкой руке.

И звучала уже эта скрипка, и звенели все струны души,

и был слышен таинственный голос призывного рога.

И уже освещали горящие факелы путь

под мелодию наших сердец до порога,

за которым встают голубые хребты,

все светильники гасит рука, и уводит дорога

в первозданный Эдем, где поёт

кровь Адама и Хавы, и близко сияние Бога…

««Нет, не ты предназначена мне!» – говорил я селянке красивой…»

«Нет, не ты предназначена мне!» – говорил я селянке красивой:

«Суждена мне принцесса, а не дочь этих гор и долин.

Королевна заветного края, где ангелы сходят

веселить жениха и невесту, освящать балдахин».

И она поняла, что не созданы мы друг для друга.

Дочь Ифтаха[80] не плакала так о девичестве скорбном своём.

Поднялась и смотрела в затылок мужчины,

от порога её уходившего за окоём.

Но не стала кричать: «Возвратись!», потому что печалясь о нём,

клятву дать не могла: пока видят глаза её, быть с ним вдвоём.

И входил он в сияющий сумрак заката,

где вечернее солнце его озаряло огнём.

«Кто-то, знающий всё, и другой, кто не знает…»

Кто-то, знающий всё, и другой, кто не знает,

пробираются вместе по неведомым тропам

к недоступному царству,

что своим ореолом блистает в глубинах.

Там – день смерти, и там – притяженье могилы.

Там – курганы из роз, как сердца, на руинах,

и молитв лунный шёпот в полночных долинах.

Кто-то, слышащий всё, и другой, кто не слышит —

их обоих зовёт звук оленьего рога.

Будь он солнечной скрипкой, будь корой ледяною —

всё равно он исполнит своё назначенье

или с радостью в сердце, или плача и ноя:

каждый образ желанен в своём откровенье.

И блажен тот, кто знает, что его призывает

Пролагающий путь от теснины к теснине:

с этим знаньем он храбр, даже чувствуя страх.

Тяжкий, с золотом, вьюк бросит он на равнине,

только меч свой и щит он оставит в руках…

И найдёт вместо золота прах:

ту одежду, которую шьёт

из материи тонкой, из парчи неземной

сам Небесный Портной

для того, кто нагим к окончанию странствий придёт.

«Посмотри, как грустит этот странник, взгляни…»

Посмотри, как грустит этот странник, взгляни

на походку его: он идёт, как слепой.

Клонит голову он, слёзы, будто ручьи,

вытекают из глаз, льются сами собой,

словно воды весны, всё смывая вокруг!

А над ним будто коршун летает и круг

ослепительный чертит, вселяя испуг.

И вздымаются тёмные тучи над ним,

словно реки из далей морских, из пучин…

О, Небесный Отец! Должен Ты озарить

эти тропы его, где он ходит один,

бытия своего сжав непрочную нить.

И хотя кровь отцов продолжает в нём жить,

он бредёт и бредёт: без субботней свечи,

без того, чтобы Имя Творца освятить,

без любви и надежды в студёной ночи.

И молиться я буду, взывая к Тому,

Кто миры сотворил: посмотри, он поник

этот сын Твой, тоскливо идущий!..

Свой Лик

не скрывай от него ни на час ни на миг!..

Ибо слышишь во тьме только Ты его крик.

«И чем дальше уходит в туман человек…»

И чем дальше уходит в туман человек,

тем быстрей приближается к пропасти он.

И с берёзами детства встречаясь во сне,

возвращается в старость, лишь кончится сон.

Там другие дома в этом мире, где рос.

Там цветные флажки украшают фасад.

Там тяжёлые петли дверей не скрипят;

их коснёшься – как нежные скрипки они

в благодатной тени.

Из дверей этих каждая – с ручкой стальной,

холодящей ладонь, и заветным ключом,

открывающим в прошлое вход потайной —

в сад, где звучный орган будит сердце весной…

И как зеркало стих: отражается в нём

край берёз, озарённый вечерним огнём.

А в далёком пути не такие дома:

там у пёстрых флажков не такие цвета.

Вдоль обочин деревья и много плодов,

но не то это яблоко, груша не та.

И пшеница не та, и вкус хлеба не тот,

и посуда и яства другие, не те.

Не такая лоза, не такой огород,

и не тот бархат тела в