Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Как осколки небесного блеска, не сгорают они и видны,

и как воздух в Чертоге Творца аромата полны.

Ибо мы ощущали их стремленья и сны

здесь, в полях благодатной страны,

где они существуют в своей красоте неземной,

существуют в эфире там, где раньше во плоти цвели.

Всё, что было – осталось, как любимой мелодии звук,

как Всевышнего голос на заре Бытия в пенном рокоте волн.

Всё, чему предназначено быть, но ещё не пришло —

то придёт навсегда, словно древний закон,

отчеканенный в синем сапфире с начала времён.

Только то, что в видениях наших не открыто для глаз,

то фантазией, даже минутной, не станет для нас.

Шелест крыльев взлетающих двух голубей,

чья дорога стремленьем друг к другу полна —

даже линии тел их в пространстве небес,

и вкус мирры и мёда со вкусом вина

в страстных сумерках летних душистых ночей —

вне материи всё есть в пространствах иных.

И невесты, чей облик в расцвете увял,

погребённые в белых одеждах своих,

ибо к ним, ни к одной, не явился жених:

весь их облик в сиянье живёт неземном,

как цветы, что остались цвести после них…

И под сводом небесным, в томленье ночном,

облекают их звёзды печалью и сном.

«Я вошёл в море дней и ночей, но с полей моей юности нет голосов…»

Я вошёл в море дней и ночей, но с полей моей юности нет голосов.

Во дворах Бога нашего будут цвести[82]…

Те дворы не в пучине ль морской?

Как могил бугорки на равнине ночной, гребни пенные волн,

словно сам Сандалфо́н, ангел вод, их вздымает рукой.

Позади меня белый утёс: там дитя в колыбели лежит.

И голубки желанной гнездо там в расщелине.

Рядом изгиб

чистой горной реки: посмотрю – и она обнажит

всё до самого дна – светлый чистый песок и сверкающих рыб.

Дальше – дом милый сердцу, весь белый.

Мой дядя внутри,

выводящий тоскливые звуки, гобой прижимая к губам.

Мать моя и отец: золотое сиянье скользит по цветущим телам,

и подобие их, плоть от плоти любимых – я сам.

По ступеням из белого мрамора поднимается в Храм человек,

и все тайны души он возносит Властителю горних высот.

И по белым ступеням он сходит, смиренный: на море глядит

и на чаек, которые с криком рассекают над ним небосвод.

Он без тайн сокровенных – ведь тайны свои

он оставил в Чертоге небесных вершин – и они теперь там.

И когда он покинет сияющий Храм,

в пену моря войдёт он, отдав своё тело волнам,

и потонет, и станет подарком акульим зубам.

Этот череп пустой сбросит в бездну к другим черепам Сандалфон,

но напев, прозвучавший над вздыбленным валом – останется он.

«Море – сила Творца: кровь и слёзы Того…»

Море – сила Творца: кровь и слёзы Того,

чей немеркнущий свет изумрудной водой отражён.

Море – Божья ладонь: в ней Он прячет свой Лик

в час восхода луны или солнца, когда озарён небосклон.

Взглядом глаз голубых из-за туч смотрит Он.

Днём глаза без зрачков —

только ночью искрятся зрачки, ибо глаз бирюза не видна.

Море – Божья ладонь: как ладонь человека она,

где все линии жизни его, все дороги добра или зла,

и сиянье и мгла.

Пена волн, не сумевших его потопить…

Те же линии жизни и в море,

только движутся – нет им числа.

Но ладонь – это плоть,

только море пребудет всегда.

Это зеркало мощи Творца – тот хрусталь, что разбить не дано.

Кровь и слёзы Его: в этой горько-солёной воде

в неразрывном единстве им быть суждено.

«Ко мне рощи приходят: те рощи! С ароматами их…»

Ко мне рощи приходят: те рощи! С ароматами их…

Ко мне реки приходят: те реки! Солнце плавится в них!

Запах хвои в ноздрях, шум прибоя в ушах.

Вечер…

Колокол медный звони́т неустанно:

набат!

Не спуститься в долины речные,

в леса не войти.

Только птицы кричат над водой, только портик один

ещё высится в свете заката меж дворцовых руин.

Не увидеть здесь душу живую: одну из прекраснейших душ.

Только кости людей, только пепел их тел

в заколдованном этом лесу, у реки —

знак того, что стоял здесь алтарь, и огонь в нём горел.

Кто же был тем жрецом, совершавшим закланье? Отец или муж,

или кто-то другой, увлекавший людей к алтарю

звуком флейты волшебной, не дававшим почувствовать жар?

О, всё тело моё пронизала мелодия, полная чар!

И не ведали жертвы волхва, что сгореть предназначено им.

Львиным рыком рычал он от крови, что текла перед ним.

А они, опьянённые флейтой, как вином молодым,

умолкали, вступая в свирепое пламя и дым.

«Как попала ты в чащу, телица моя…»

Как попала ты в чащу, телица моя?

Чьё злодейство пригнало тебя от реки и от пастбищ сюда?

Правда ль то, что своими глазами во сне видел я:

как огонь пожирает луга, и пылает речная вода?

И косматые кроны багровый закат озарил,

и ответил из леса рокочущий бас:

«Человек, ты когда-нибудь слышал хоть раз,

чтобы кто-то с телицей людским языком говорил?»

Ночь, как сторож тюремный, опустила засов…

Застонала телица: «Что было со мной, не узнать никому»…

И тогда вышел нож из-за тёмных стволов,

И телица послушно подставила шею ему.

Из цикла «Мир опустевших садов»[83]

«Малый лик всей Земли – мир садов опустевших…»

Малый лик всей