Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Скорпионы и змеи, и множество дикой травы.

Горько плачут гиены вокруг по ночам!

Будет день, и сады эти срубят, построят дома,

но пока ещё бродит и пенится там

сок цветения в почках: набухают они каждый год —

всей душой это чувствую я!

Мир садов опустевших даёт аромат

той весны, что прошла словно сон под густой синевой…

От зелёных вчера ещё крон до средины засохли стволы;

лишь у самой земли, над крапивой и сорной травой

прорастают побеги из сумрака мёртвых ночей.

В них та скорбь, что не выразит голос ничей:

гибель птиц и деревьев, и свет первобытных лучей!

Нет на кладбищах наших столь жестоких картин

смерти в зное весеннем, пьянящем глаза, как в тебе,

мир садов опустевших!

Голубятню построит человек над могильной плитой,

и не будет на кладбище это печалью такой,

как в садах опустевших – это будет жестокостью там!

Эти строки пишу: лихорадит, и слёзы текут по щекам.

«Мать и сёстры мои: у замужних платки украшают наряд…»

Мать и сёстры мои: у замужних платки украшают наряд,

у девиц непокрытые косы рыжей медью горят[84], —

в ночь, когда освящают луну[85], для свиданья с отцом

и мужьями своими приходят в сады запустенья и слёз,

и колышутся ветви, и во тьме кто-то машет крылом.

Нету здесь никого, кто сказал бы: «Мир вам!» у ворот:

скорпионы и змеи, и нагло крапива растёт

среди мёртвых деревьев, и там же гниёт

всё скопление листьев, рождавшихся здесь каждый год.

И когда мой отец со своими зятьями поёт под луной:

«Давид, царь Израиля, жив! Давид, царь Израиля, жив!» —

Подымается море, в Тель-Авиве и Яффо – прилив…

Мать и сёстры мои в лунном свете сияют – роса и покой.

А потом всходит каждый на дерево: мой отец и зятья.

Не ломаются ветки под ними, ибо легче тумана они.

И, как птицы ночные, на засохших деревьях одни,

смотрят пристально вдаль, не появятся ль в море огни

кораблей долгожданных, всё медлящих комья земли

с их костями и кровью привезти из Европы домой…

Сходят вниз мой отец и зятья: не пришли корабли.

Мать и сёстры поникли – гиен начинается вой…

«И не спросят у мёртвых, для чего приходить им сюда…»

И не спросят у мёртвых, для чего приходить им сюда,

в мир садов опустевших, в часы новолунья, когда

здесь деревья лиловы от последних морозов ночных,

и от скорби о днях, что являлись им будто во сне

с дуновеньем тепла, приближая к весне даже их,

умиравших за месяцем месяц от жажды ветвей

на жаре солнцепёка и без сожаленья людей.

Их печали коснись – и она мягче шёлка волос

той любимой —

избранницы сердца моей,

что давно умерла: в дни, когда был я скрипкой-юнцом.

Вот из моря встаёт она в ночь освященья луны

голубая, как пена, чтобы встретить, сияя лицом,

одного человека, идущего с трепетом к ней

по серебряной кромке волны

и в мерцанье лучей

золотистой Венеры, восходящей в короне своей.

Это встреча ночная в опустевших садах, как тогда,

в дни ликующих вёсен, в окруженье деревьев живых,

в пору юности – дней больше нет и не будет таких.

Только грустная память догорает в душе старика:

драгоценные скрипки разбиты, и ничья их не склеит рука.

«И теперь вспоминаю дни юности я…»

И теперь вспоминаю дни юности я

с той любимой моей, что из пены морской

поднялась, и внимает всем своим существом,

как не может внимать, даже чуткой душой,

ни одна из живых – а она ведь мертва!..

Только я ещё жив со своею тоской.

Её веки прикрыты, она – притяженье Небес

всем томленьем невесты, не ставшей женой,

пеньем лютни её в синеве неземной,

где натянуты древние струны, звеня.

Я один говорю – и душа её слышит меня.

Говорю ей, что помню прелесть вёсен и лет аромат,

и она отвечает (или листья в саду шелестят)

сладко-сладко: «ну да» —

Так, как в юные годы её и мои

говорила всегда.

Умерла до венчанья, кольцо не надел ей жених.

Драгоценные скрипки разбиты, и не склеить мне их.

«Серафимы и птицы сидят на ветвях…»

Серафимы и птицы сидят на ветвях:

соитие, полное мощи, во время их пенья.

Созревания радость, и сила в руке,

попирающей грешников, топчущих в пору цветенья

каждый плод – без раскаянья и сожаленья.

Всё здесь падает вниз с угасанием сил,

всё становится прахом и в землю ложится:

здесь и трус и храбрец, блудный пёс и пророк,

мотылёк, полководец и его колесница.

И по мере их дел и значения – есть

в Книге Вечности память об их пребыванье

в повседневности грубой, где профили их

отчеканены Богом на каждом созданье.

И величие славных – в посмертном сиянье!

Из цикла «Теория государства»[86]

«Нет, не сила меча одного, но и те несравненные силы…»

Нет, не сила меча одного, но и те несравненные силы,

что знамением были для нас, чудеса направляют.

От жезла Моше и меча Иеошуа Бин-Нуна[87],

от мечей богатырских на чрёслах Давида

и героев его, до мечей в неумелых,

не привыкших к оружью руках – но отважных и смелых,

вдохновлённых любовью к свободе и напевами Иерусалима.