Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

в жизни я не привык сторониться огня,

и не жду снисхожденья врага-господина.

Мои братья забыли, что есть Модиин,

потому свет Небес не сияет над ними;

жар восстанья великий боятся разжечь:

ведь тогда возгорится бессмертное Имя.

Отведи меня, друг мой, скорей в Модиин:

может, старый очаг ещё теплится в доме;

верю в день Никанора[104] в Аравии я,

и надеюсь на день Никанора в Эдоме.

Неужели один я остался с тех пор,

и наставников пламенных нет в Модиине?

Где лежит освящённый восстанием меч?

Не схоронен ли он вместе с прахом Святыни[105]?

Нет меча? И пророческих Светочей нет?

Недруг снёс Модиин, память предков развеяв?

И остались лишь узкие тропы в горах,

по которым я шёл в бейт-мидраш[106] Маккавеев?

Где та кузня, в которой ковали мечи,

и священный огонь раздували мехами?

Лишь рубашка, как в том Модиине, на мне:

потому-то и жжёт до сих пор его пламя.

Не оставили меч? Разве их погребли

не с мечами, придвинув щиты к изголовью?!

В бело-синих талитах, тела обернув

свитком огненным – свитком, пропитанным кровью?!

Отведи меня, друг мой, домой, в Модиин:

камни я поцелую и кладбище львиных

богатырских останков сумею узнать

по размаху над ним быстрых крыл ястребиных.

Распластаемся, друг, и руками копать

на руинах мы станем с утра до заката

И скелеты героев откроются нам,

и в сиянии солнечном – отблеск булата!

Наша священная война

Знает ли тайны свои

мир народов, носящих кресты?

Кто народ тот, кто праведник тот,

чьи ладони

от следов моей крови чисты?

Пусть появится он и падёт на лицо,

и покажет

миру руки без крови моей.

Сын Христа я – он скажет —

и как он, я – еврей.

Вот стою неповинный в крови,

среди многих – один.

И обрежу я плоть,

и надену талит и тфилин.

И увидят меня

те, в ком адский огонь под распятьем горит —

Тише, звон колокольный!

Это праведный гой говорит.

Он из многих – один,

ибо нет моей крови на нём,

ибо страсть убивать ненавидит он в сердце своём.

От разорванной плоти моей

не прилипло к нему ничего —

он из многих – один,

ибо кровь стонет в жилах его.

Это тот, кто вставая, стыдится смотреть на восход,

и не в радость кому

спелый колос и зреющий плод.

Кому день не сияет,

кого запах лесной не зовёт.

Тот, кто места себе не находит,

как изгой, не любимый никем.

Кто молиться не может

на родном языке, и как будто бы нем.

Пока он не изучит иврит, этот праведник, пламя посеяв

своей жаркой молитвой —

один среди сонма злодеев.

Пусть поднимется он, и воскликнув: «Израиль!» —

громко имя моё назовёт.

Кровь трефную[107], – он скажет, —

с обрезаньем исторг я, и вот

вышел дух мой из дебрей, открылись пути

прочь от скверны и лжи —

разрешишь ли, Израиль, с тобою идти?

На костёр и на плаху,

на закланье мы вместе пойдём.

Всё, что скажешь – исполню, и станет

моим домом твой дом.

И судьба твоя будет моею —

станет общей судьбой.

В горе вместе с тобой, в гневе вместе с тобой.

И в отчаянье вместе, и в надежде вдвоём,

и до царских ворот – вместе в Иерушалаим

через них мы войдём.

И отвечу тогда я народу

одному среди многих – ибо нету подобных ему:

Встань, за мною иди, и узнаешь дорогу

по горам и равнинам, сквозь свет и сквозь тьму.

Хлеб мой чёрствый со мною

ешь и благослови.

И под кровлей одною

с моим гневом

и с болью моею живи.

И тот меч, что тебе завещали

поколенья отцов твоих – войны вести,

в этот раз освяти его кровью

своих братьев-убийц – за меня отомсти!

И носи этот праведный меч —

пусть он будет на чрёслах твоих

в нашей битве святой —

битв не знали народы таких.

Пока оба мы вместе

под порталы Царя не войдём,

и восславим Его нашей песнью,

и уже не умрём.

В окружении Славы Его,

в трепетании крыл,

в тех священных вратах, где Всевышний

своё сердце раскрыл.

«Я ненавижу ваш мир – мир рабов побеждённых…»

Я ненавижу ваш мир – мир рабов побеждённых!

Мир пожаров и трупного смрада —

геенну

с белым пухом перин, в грязь упавшим, как снежные хлопья,

и с обрывками свитков и книг в пятнах крови и тлена.

Ненавистна мне жалкая речь моих предков:

«Уподобимся овцам в волчьем царстве злодеев».

Ибо ложь эта притча со времён беглеца из Йотпаты[108]

до испанских изгнанников наших и польских евреев.

Правда – это Бар-Кохба на стенах Бейтара[109],

Гуш Халав, где восстал Йоханан[110];

и Гирш Леккерт[111] из Вильны, и Йосеф[112] однорукий,

«Тов ламут…» говоривший, умирая от ран.

Но поёт у ягнят кровь зелотов[113], железом звеня.

И стоит на пороге отчизны Завеса Огня[114].

«Нечасто, Отец мой и Царь, посещает меня Твоя милость…»

Нечасто, Отец мой и Царь, посещает меня Твоя милость,

и я одинок.

В скитаньях моих на Тебя возлагаю надежду

в безмолвии сумрачных