Поэзия перевода. Избранные переводы Ханоха Дашевского - Коллектив авторов

Мой сын – как Давид, от пастушества взятый:

в тайне крови и злата

в отчем Граде он будет на Царство помазан.

Оттеснит он врагов до Евфрата.

И отстроит он Храм, где Давид и Шломо[117] до него

возвеличили Бога, а Гордус[118] – себя самого.

Песнь о детском сиянии

На заре, лишь появится утренний свет,

изумлённо глаза поднимает мой сын к небесам,

к драгоценным сапфирам, сияющим там,

где в эфире Божественном был его дом.

(О тайне которого скудным своим языком

ни один не поведает нам).

Его мягкая плоть под моею рукой:

он – как небо, в котором Отец его скрыт неземной.

Но частица моя – всею кровью он мой.

И когда через чрево он вышел из Небесных ворот,

в сердце начал вести я годам его счёт —

пока станет он взрослым, и сын к нему с Неба придёт.

Перед падением

Перед нашим грядущим падением в бездну

есть пока ещё время всем вместе собраться:

всем телам с их частицею Божьей у колодца Живого Прозренья.

Нет не Бог скажет слово своё – должен сам человек

«Возвратимся!» сказать… И тогда в ореоле Свеченья

Первозданного будем и мы,

как отцы на рассвете Творенья:

воззовём, и придёт к нам Шхина́[119], принося аромат очищенья.

И расцвет будет наш, как расцвет орошённой земли.

Реки русла проложат свои там, где даже ручьи не текли.

И видны будут флаги безверья в пыли,

словно стяги врага, чьи бесславно ряды полегли.

Дни сиять, как пророчества будут: откроется Бог

в милосердии звёзд и судьбы, и в дождях, выпадающих в срок.

А поэты вином молодым сладкий сделают сок.

Всё само по себе

Свет божественный дня, называемый исстари солнцем,

не сравнится он с разумом тех, в ком есть дух отрицанья:

свет их разума бледен, ослепить он не может,

как могучее солнце – источник сиянья.

Всё их разум измерил – нет чудес и загадок.

И неведома им глубина постиженья:

нет хранилища тайн: шкафчик есть для храненья,

есть портфель для бумаг, взлёты есть и паденья

на ступенях карьеры – не больше того!..

Нет магнита Всевидящей воли,

нет Высшего, нет никого!

Всё само по себе – закон притяжения и колебанья.

Урожай сам собою взойдёт,

лишь закончится срок созреванья.

Дождь идёт сам собой,

и струятся ручьи без чьего-то желанья…

Почему ж не поднимется тот, кто упал без дыханья

не от пули и не от удара копья? —

Пусть ответит безбожье – без веры и без пониманья!

«Не в Создателя верят они, а в себя только верят…»

Не в Создателя верят они, а в себя только верят.

Не в Божественный разум, а в мудрость свою,

и когда каждый день

пробуждаются утром – нет у них ощущения чуда!

Как обычно встаёт человек этот всюду,

словно завтра из зеркала в доме своём не исчезнет, как тень.

Словно плоть обессмертил свою, словно в яму не ляжет,

словно может жене обещать, что вернётся он в лоно её.

И когда нет с ним Божьей десницы в сраженье – кто скажет,

поразит ли врага он мечом, если сам наточил остриё?!

Беда и грех

Возвращается каждое лето Таммуз[120]

в ароматах своих, ибо он – божество.

И напрасно невесты рыдают по нём,

по опавшей короне его.

Но умерший – живым не вернётся назад,

ибо мёртвая плоть – её участь: распад.

И поэтому плачет душа, и дана

ей печаль, даже если ликует она,

как душа человека, нашедшего клад.

Это наша беда – и жестокий закон

и божественный грех от начала Времён.

Внезапная грусть

Как волны, внезапно вздымается грусть,

и качается пол под ногой,

как у судна в пустыне морской.

Впереди только серый туман,

и оставил штурвал капитан.

Человек слышит музыку в рокоте волн:

так играет кларнет

на острове детства, где целым стоит его дом.

И в сверкающей пене туда возвращается он,

видя в море русалку с обнажённым бедром.

А за нею мерещится всадник на чёрном коне,

и сияющий остров исчезает в огне.

Только помнящий Бога в минуту тоски человек,

как весеннее дерево, будет дождём орошён,

и забудет свой ужас, как сон,

ибо к Богу приблизится он.

А другой, кто не верит – его поджидает беда!

Но о нём вспомнит Бог,

и войдёт человек этот грешный в Чертог,

чей порог обходил он всегда.

На смерть прекраснейшей из женщин

«Она не мертва: она просто уснула…»

Она не мертва: она просто уснула.

Чем разбудим красавицу нашу? Устами,

что её в лоб и губы целуют? Цветами?

Или каплей слезы, что росинкой ночною блеснула?

Не разбудим её: нет обряда того колдовского,

нет того чародея, нет волшебного слова,

чтобы в мир наш цветущий вернуть её снова.

И хотя тока крови в ней нет и дыханья,

мы положим её, в белом платье венчанья,

на холме, где невестой, в сиянье улыбок,

не пришлось ей стоять под мелодии свадебных скрипок.

Мы постелем ей ложе среди аромата

трав медовых и нарда – дождёмся заката,

и когда лунный свет озарит всё вокруг,

и взойдёт над вершиною звёздная рать,