Зверь в моем замке - Элейн Торн

К полудню пришёл лекарь — сухой, как осенний лист, старик по имени мэтр Корвин. Он долго щупал пульс, заглядывал в глаза, слушал дыхание, прижимаясь ухом к её спине. От его рук пахло уксусом и сушёной полынью.

— Простуда, — изрёк он наконец, выпрямляясь. — Глубокая. Лёгкие захватило. Будем лечить пиявками и горчичными обёртываниями. И отваром из мать-и-мачехи с мёдом. Каждые три часа.

— Она поправится? — спросила Эльза, комкая в руках край передника.

— Поправится, — кивнул лекарь. — Если не вставать с постели. Никаких сквозняков. Никаких прогулок. И полный покой.

Лианна услышала эти слова и закрыла глаза. Полный покой означал одно: она не сможет спуститься в подземелье. Эйнар останется один. Снова. Как тогда, в ночь приезда Блэквуда. Он будет ждать её, смотреть в темноту, гадать, что случилось. А она не придёт. И не объяснит. И не передаст даже записки.

Жар то отпускал, то накатывал с новой силой, и тогда Лианна металась в постели, сбрасывая одеяло и бредя наяву. Ей снились странные, рваные сны: то она бежала по бесконечному коридору, пытаясь найти дверь в подземелье, а двери всё не было; то видела Эйнара, стоящего у решётки, и его голубые глаза смотрели на неё с укором; то её отец говорил ей: «Ты похожа на мать», — а мать стояла рядом, но Лианна не могла разглядеть её лица.

Лианна лежала в постели, бледная, с синяками под глазами, и смотрела в потолок. Эльза поила её отваром, меняла компрессы, подкладывала дрова в камин. А Лианна думала только об одном. «Эйнар. Он там один. Он не знает, что со мной. Он, наверное, думает, что я его бросила. Или что меня раскрыли и наказали. Или что я умерла».

От этой мысли ей становилось ещё хуже. Она сжимала в ладони кусочек янтаря — подарок Кайла, который по-прежнему лежал на прикроватном столике, — и молча молилась неизвестно кому. Только бы он продержался. Только бы не отчаялся. Только бы поверил, что она вернётся.

Эйнар.

Первый день без неё Эйнар просто ждал. Он сидел у прутьев, прижавшись лбом к холодному железу, и смотрел в темноту коридора. Свеча, которую она обычно ставила на пол, не горела. Темнота была полной. Но он не боялся темноты — он боялся тишины, которая наступала, когда она не приходила.

«Она придёт», — сказал он себе. Она всегда приходила. Каждый вечер. Она садилась у решётки, раскрывала книгу и говорила: «Смотри, Эйнар. Это дерево. Это река. Это замок». И он смотрел. И повторял. И учился быть человеком — для неё.

Но в этот вечер она не пришла.

На второй день к голоду — с которым он давно свыкся — добавилась тревога. Она была глухой, ноющей, как боль в заживающей ране. Эйнар мерил шагами камеру, прислушивался к каждому звуку, доносившемуся сверху. Там, наверху, что-то происходило. Что-то, чего он не знал. Он чувствовал это не разумом, а чем-то более древним — тем, что просыпалось в нём в полнолуние и заставляло кровь бежать быстрее. Запахи. Звуки. Невидимые нити, связывающие его с ней.

Где Лиан? Почему её нет? Она не могла просто забыть. Она не могла просто бросить его. Она была не такая. Значит, что-то случилось. Что-то плохое.

На третий день он не выдержал.

Тревога переросла в глухую, неконтролируемую ярость — ту самую, что помогала его народу выживать в самых страшных битвах. Он подошёл к решётке и взялся за прутья обеими руками. Железо было холодным и ржавым. Оно впивалось в ладони, но Эйнар не чувствовал боли. Он закрыл глаза и сосредоточился. Где-то глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, пробудился зверь. Мышцы налились силой, кости загудели, и он рванул прутья на себя — раз, другой, третий.

Замок хрустнул и сдался. Металл заскрежетал, и решётка, прослужившая верой и правдой не одно десятилетие, подалась. Эйнар выскользнул в коридор. Он был свободен.

Но свобода сейчас не имела значения. Имела значение только она.

Он никогда не был в верхних покоях замка, но ему не нужна была карта. Он запомнил её запах с первой встречи — ещё там, в камере, когда она, бледная и испуганная, просунула ему хлеб сквозь прутья. С тех пор этот запах стал для него якорем, компасом, маяком. Травы, которыми пахло её платье. Воск от свечи. Свежий ветер с моря. И что-то ещё — что-то тёплое, живое, чему не было названия на человеческом языке, но что Эйнар знал так же хорошо, как биение собственного сердца.

Он крался по коридорам замка, как тень. Ночь была тёмной и безлунной — идеальное время для охоты. Он миновал стражников, которые дремали у входа в главный зал. Проскользнул мимо кухни, где повариха гремела горшками. Поднялся по винтовой лестнице в восточное крыло — и остановился у двери, из-под которой пробивалась тонкая полоска света.

Здесь. Запах был сильнее всего здесь.

Он осторожно приоткрыл дверь и вошёл.

В камине догорали угли. Их красноватый свет падал на кровать, где под грудой одеял и подушек лежала Лианна. Она спала — или, может быть, не спала, а металась в бреду. Лицо её было бледным, на лбу блестели капельки пота, дыхание вырывалось из груди с присвистом. Она была больна. Очень больна.

Эйнар замер на пороге. Он видел, как люди умирают. Он помнил лица матери и отца, их остекленевшие глаза, их неподвижные руки. И сейчас, глядя на Лианну, он почувствовал, как внутри разливается холод — холод страшнее подземельной сырости. Он не мог потерять её. Не сейчас. Не так.

В комнате никого не было. Он подошёл к кровати и опустился на колени. Его пальцы, ещё хранившие следы ржавчины от решётки, коснулись её лба. Кожа пылала.

— Лиан, — прошептал он.

Она не ответила.

Эйнар выпрямился. Он знал, что делать. У его народа был дар — древний, как сами горы. Кровь оборотня могла исцелять. Она ускоряла заживление ран у своих, но могла помочь и человеку — если тот, кто делился кровью, делал это добровольно. Если вкладывал в это свою волю. Свою жизнь.

Он огляделся, выпустил коготь — длинный, изогнутый, острый как бритва. На левой ладони вспухла алая полоса. Кровь выступила быстро, горячая, почти чёрная в свете углей. Эйнар приподнял голову Лианны, придерживая её за подбородок, и поднёс ладонь к её губам. Кровь закапала в рот