Зверь в моем замке - Элейн Торн

бы то ни стало, она снова спустится в подземелье. И принесёт ему не только еду и одежду, но и слова. Те самые, которые ещё не решалась произнести вслух. «Ты не один. Я с тобой. Я всегда буду с тобой».

А пока — ждать. Стиснув зубы, сжимая в ладони тёплый янтарь, слушая, как дождь стучит по стеклу, а море рокочет внизу — вечное, равнодушное ко всем человеческим тревогам.

Глава 5.

Глава 5.

Утро после пира выдалось хмурым. Дождь перестал, но небо оставалось затянутым плотной серой пеленой, и воздух в замке был тяжёлым, пропитанным запахом вчерашнего дыма и выдохшегося вина. Слуги сновали по коридорам, убирая остатки пиршества, а Лианна не находила себе места.

За завтраком она едва притронулась к еде. Мысли её были далеко — в сыром подземелье, у последней камеры. Она представляла, как Эйнар сидит там один, в темноте, и гадает, почему она не пришла. Может быть, он решил, что она забыла о нём. Может быть, решил, что все её обещания были ложью. От этих мыслей кусок хлеба вставал поперёк горла.

Эльза заметила её состояние, но ничего не сказала — только вздохнула и подлила в чашку травяного отвара. Лианна сделала глоток и уставилась в окно, за которым чайки чертили в небе свои бесконечные круги.

В полдень всё семейство вышло во двор провожать гостей. Барон Блэквуд и его свита грузились в дорогу. Слуги выводили из конюшни оседланных лошадей, увязывали тюки, проверяли подпруги. Барон держался сухо — вчерашний отказ графа явно задел его, хотя он и старался не показывать виду. Он обменялся с Корвейским короткими, почти враждебно-вежливыми фразами о «взаимной выгоде» и «будущих переговорах», вскочил на коня и тронул поводья.

Его сыновья последовали за ним, но перед этим оба бросили на Лианну прощальные взгляды. Старший — Годрик — ухмыльнулся и подмигнул ей с таким видом, словно говорил: «Ничего, мы ещё вернёмся». Младший — Освальд — просто скользнул по ней глазами, как по пустому месту. Лианна выдержала оба взгляда с каменным лицом, не дрогнув ни мускулом.

Леди Беатрис, усаживаясь в крытую повозку, бросила через плечо:

— Приятно было познакомиться, леди Лианна. Надеюсь, в следующий раз вы будете выглядеть... повеселее. Мужчины не любят бледных дев.

Лианна присела в реверансе, но ничего не ответила. Изольда метнула в падчерицу предостерегающий взгляд — дерзить гостям не позволялось даже после отказа.

Когда последний всадник скрылся за воротами, Лианна выдохнула. Она не знала, радоваться ли ей или бояться. Барон уехал, но осадок остался. И слова отца, сказанные вчера у камина, всё ещё звучали в её голове: «Если тебе кто-то приглянётся — и он будет достоин — я не стану мешать».

После полудня Лианна сидела на уроке у мэтра Бейла, но не слышала ни слова. Старый наставник что-то рассказывал о географии Семи Королевств, водил указкой по карте, задавал вопросы, а она отвечала невпопад. Мысли её были заняты другим. Вчерашний день оставил слишком много зарубок на сердце: страх за Эйнара, ярость на Изольду, неожиданное заступничество отца. Она прокручивала в голове каждую деталь, каждый взгляд, каждое слово.

— Леди Лианна, — голос мэтра Бейла вывел её из задумчивости. — Вы сегодня витаете в облаках. Я спросил, какая река разделяет Аркендейл и земли оборотней?

— Сильверстрейм, — ответила она машинально.

— Верно. — Старик приподнял бровь. — Хотя я не ожидал, что вы ответите правильно, учитывая, что вы не слушали меня последние полчаса.

— Простите, мэтр. Я просто... задумалась.

— Задумались, — повторил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ну что ж. На сегодня довольно. Идите. Только постарайтесь не думать слишком много — от этого портится цвет лица, как говорит ваша мачеха.

Лианна слабо улыбнулась и выскользнула из классной комнаты. Она знала, куда пойдёт. План уже созрел.

Кладовая встретила её запахом сушёных трав, копчёного мяса и пыли. Лианна двигалась быстро и бесшумно, как тень. Она знала, где что лежит: вот вяленая оленина, завёрнутая в промасленную бумагу; вот головка сыра в холщовом мешке; вот корзина с яблоками — сморщенными, но ещё сладкими. Она торопливо сложила всё в свою тканевую сумку для книг. Сумка раздулась, и Лианна прикрыла её сверху старым пергаментом.

После занятий она забежала в спальню, схватила большой шерстяной платок — и сунула в сумку. Платок был тёплым, плотным, в сине-зелёную клетку. Эйнару он пригодится больше, чем ей.

Вечером был семейный ужин — тихий, почти молчаливый. Граф хмурился, Изольда дулась, Седрик ковырял мясо с таким видом, словно его обсчитали. О вчерашнем не говорили. Лианна ела быстро, почти не чувствуя вкуса, и ждала, когда можно будет уйти.

Когда ужин кончился, она скользнула на кухню. Повариха, утомлённая вчерашним пиром, дремала на лавке у очага. Лианна бесшумно взяла с полки пустую бутыль, налила в неё воды из котла и сунула за пазуху. Бутыль была холодной, и она вздрогнула, но не остановилась. Ещё немного — и она у цели.

Наконец она спустилась в подземелье. Свеча в её руке дрожала, выхватывая из темноты знакомые стены, знакомые ступени, знакомую решётку.

Эйнар сидел в углу, но, заслышав шаги, поднялся. Он подошёл к прутьям — впервые за всё время, — и его лицо, освещённое огоньком свечи, показалось Лианне ещё бледнее обычного. Глаза, голубые и глубокие, смотрели на неё с тревогой. Он ждал.

— Прости, — выдохнула Лианна, просовывая еду сквозь прутья. — Я не могла прийти вчера. Гости. Стража. Нельзя было. Ты, наверное, думал... — она запнулась, — ...думал, что я не вернусь.

— Вот, — сказала она, просовывая сквозь прутья свёрток. — Еда. Вяленая оленина, сыр, яблоки. Больше не смогла унести — сумка для книг не бездонная. Ты, наверное, голоден. Прости, что вчера не пришла.

Эйнар взял свёрток, но не развернул. Он смотрел на неё, и в его глазах читалось что-то, чего она не могла понять, — не голод, не тревога, а странная, глубокая серьёзность.

— Вот, ещё. Вода. И платок. Тёплый. Мама вязала.

Эйнар принял платок и прижал к щеке — так же, как в прошлый раз прижимал её шаль. Шерсть была мягкой, пахла травами, и на миг его лицо, обычно такое настороженное, стало почти умиротворённым. Потом он опустил платок на колени и развернул свёрток с едой. От запаха оленины его ноздри дрогнули — звериный инстинкт, который он не