Рука на Стекле - Джон Гришэм

могли». И я кивнула. Я сказала: «Спасибо». Я поблагодарила их. За то, что они сказали мне, что я сделала всё. Потому что если я сделала всё — значит, я не виновата. Значит, это не моя ошибка. Значит, я не пропустила что-то. Не проспала. Не повернулась не на тот бок. Не услышала не тот звук.

Она остановилась. Долго молчала. Ручей журчал. Где-то в кроне скрипнула ветка. Сандра не подняла головы.

— Но я не верю. Три года не верю. Потому что если я сделала всё, значит, этого было недостаточно. А если недостаточно — значит, существует что-то ещё. Что-то, что я могла сделать и не сделала. И я не знаю, что это. Никогда не узнаю. И это не отпускает. Каждый день. Каждую ночь. Я считаю. Кружки. Дни. Дыхание. Я считаю, потому что если я остановлюсь, я останусь одна на один с этим вопросом. С этим «что я пропустила». И я не выдержу.

Она подняла голову. Посмотрела на Мэтью. Глаза были сухими. Лицо — мокрым. Она не понимала, когда начала плакать. Просто текло. По щекам, по подбородку, капало на куртку. Она не вытирала.

— Ты знаешь, что самое худшее? Самое худшее — не то, что он умер. Самое худшее — что я не помню его запах. Три года прошло. Я помню, как он кричал. Как держал палец. Как смотрел. Но запах — нет. Он пах молоком. И ещё чем-то. Тёплым. Живым. И я не могу вспомнить. Я пытаюсь каждую ночь. И не могу. И это значит, что он уходит. По-настоящему. Не тогда, в больнице. А сейчас. Каждый день, когда я не могу вспомнить.

Мэтью молчал. Долго. Сандра не торопила. Она вытащила нитку из-под рукава. Обмотала вокруг пальца. Размотала. Снова обмотала.

— К., — сказал он. И тоже остановился. Сглотнул. Горло щёлкнуло. — К. пошла к ручью. Утром. Я ставил чайник. Она стояла у палатки. Босиком. Как всегда, Она сказала: «Я сейчас. Только умоюсь». Я сказал: «Подожди. Я налью».

Слово «тёплый» ещё не успело сесть, а Сандра уже увидела, как его пальцы сжались на трещине в коре. Мэтью смотрел на свои руки. На ожог. На белые пальцы.

— Она улыбнулась. И ушла. Я налил чай. Поставил кружку на пень. Сел. Ждал. Пять минут. Десять. Двадцать. Чай остыл. Я поставил чайник снова. Налил. Поставил. Ждал. Три часа. Я ставил чайник пять раз. Пять раз налил и вылил. И каждый раз думал: сейчас. Сейчас она вернётся. И чай будет тёплый. И я скажу «пей». И всё будет как раньше.

Он замолчал. Потёр лицо ладонью. Ожог блеснул.

— Через три часа я пошёл. К ручью. Нашёл кружку. Её кружку. С буквой. С трещиной. На камне. Вода из неё вылилась. Рядом — примятая земля. Как будто кто-то лежал. Или упал. Я стоял. Смотрел. И не пошёл дальше. Не пошёл вдоль ручья. Не посмотрел за камень. Не позвал.

— Почему? — спросила Сандра. Тихо. Без упрёка.

— Потому что если я пойду дальше — найду. А если найду — узнаю. А я не хотел знать. Я хотел стоять с кружкой и думать: она сейчас вернётся. Она просто задержалась. Она гуляет. Она босиком, ей нравится чувствовать землю. Она вернётся. И чай будет тёплый.

Он поднял голову. Посмотрел на неё. Глаза красные. Не от слёз. От того, что внутри что-то лопнуло и не заживало.

— Я выбрал чайник вместо неё. Не убил. Но не пошёл. Не спас. И это хуже. Если бы я ударил — было бы проще. Удар — это действие. А я просто стоял. С чайником. А она лежала за камнем. И никто не сказал ей «пей». Никто не подошёл. Никто.

Сандра протянула руку. Коснулась его запястья. Пальцы были ледяными, мокрыми. Он не отдёрнул. Не сжал в ответ. Просто позволил им лежать на своей коже.

— Ты не виноват, — сказала она.

— Не говори это.

— Я не говорю, что не виноват. Я говорю, что ты не убийца. Это разные вещи.

— Для неё — нет. Для неё нет разницы. Она лежала. А я ставил чайник.

Сандра не ответила. Нечего было ответить. Он был прав. Она была права. Оба слова существовали одновременно, и ни одно не отменяло другого.

Они сидели. Плакали. Сандра всхлипывала — громко, с присвистом, как ребёнок, который долго плакал и уже не может остановиться. Мэтью трясся. Плечи дёргались. Он зажал рот ладонью, но звук всё равно выходил — глухой, мычащий, из груди. Из того места, где что-то давило на рёбра изнутри.

Они сползли с коряги. Грязь на щеках, под коленями — мокрая, холодная, холодит кожу. Сандра не чувствовала. Мэтью не чувствовал. Лес стоял вокруг. Не шевелился. Не капал. Не ронял хвои. Не возвращал эхо. Просто стоял. Ждал, пока они закончат. Впервые ему было нечего им сказать.

Сандра вытерла лицо рукавом. Грязь размазалась. Ей было всё равно. Она посмотрела на Мэтью. На его мокрое лицо. На руки, которые всё ещё были согнуты, даже сейчас. Даже когда не держали чайник. Даже когда не держали ничего.

— Мы должны сказать правду, — сказала она. Голос хриплый. Сорванный. Но ровный. — Всем. Завтра. До того, как пойдём к стеклу.

Мэтью посмотрел на неё. Кивнул. Один раз. Медленно. Не потому что хотел. Потому что больше не мог не кивнуть.

— Я устал, — сказал он. — Я устал ставить чайник для мёртвых.

— Я устала считать для мёртвых.

Щелчок.

Они сидели. Ручей тек. Ночь стояла тёплая. Живая. Впервые — живая.

И в этой тишине — просто тихой, без давления, без пустоты — они услышали. Металл. Оттуда, с поляны. От плиты.

Щелчок. Ещё один. Раз. Два. Три.

Чайник нагревался. Они слышали. Металл расширялся, потрескивал, как остывающая печь. Только наоборот. Он не остывал. Он грелся.

К плите не подходили. Никто не вставал. Воду не наливали.

А чайник грелся.

Сандра встала. Мэтью тоже. Они пошли к поляне. Медленно. Ноги вязли в мху, шаг за шагом, как по дну реки.

Чайник стоял на плите. Металл был горячим. Пар поднимался из носика — тонкий, белый. Вода внутри шумела. Кипела. Без огня. Без дна, прижатого к пламени. Просто кипела.

Они остановились в трёх шагах. Смотрели.

Пар густел. Поднимался выше. Скручивался. И в этом паре, в этом шуме воды, в этом металле, который щёлкал раз-два-три, был звук.